Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт Страница 63

– Билетами я нас уже обеспечила и не сомневаюсь, что кто-нибудь нас своим вниманием не оставит. Вот, кстати, по-моему, Провидение послало нам нужного человека. Уверяю вас, с нами все будет в порядке.

И Аманда направилась энергичным шагом к мужчине, который маячил в сумеречном отдалении, подобно призраку.

Дилижансы тем временем один за другим убыли. Первый – с упряжкой из семи лошадей, второй – из пяти, замыкала процессию одноконная телега, нагруженная багажом. Американки по-прежнему стыли, сидя на холодном камне посреди темной площади. Лавиния и Матильда уже мало на что надеялись, кроме своей одежды, в которую закутались до подбородков, когда призрак, которому Аманда слепо вручила судьбу всех троих, наконец сдержал слово.

Он сдержал обещание по-мужски. Решительно и эффектно. Двери старой конюшни вдруг распахнулись. Из них, дребезжа и звеня колокольчиками, выехала удобная коляска, запряженная парой резвых лошадок. Кучер, вежливо прикоснувшись к шляпе, крайне располагающим тоном пригласил леди садиться, а затем заверил, что скоро они не только догонят дилижансы, но и без усилий обгонят их.

– Никогда больше не усомнюсь в тебе, Аманда! – пылко пообещала Ворон-Лавиния, с благодарно бьющимся сердцем забившись во вдовий угол экипажа.

– Надеюсь, верх коляски поднимается. Я хочу все увидеть, – бурлила воодушевлением Аманда среди хаоса теплых одеяний, книг, бутылок и обеденных корзинок. – Конечно поднимается. Мы обязательно поднимем его, как только будет на что смотреть. Но пока темно и холодно, ничего нет лучше сна. – И, поплотнее завернувшись в свою накидку, Аманда задремала.

Спутницы, однако, примеру ее не последовали. Матильда, высунув голову из окна, тихими возгласами восторга сопровождала увиденное. И скептическую Лавинию виды вскоре заворожили. В безмолвном благоговении она наблюдала, как звезды мало-помалу бледнеют одна за другой, а темное небо, наоборот, исподволь, робко еще наполняется светом, и это медленное зарождение дня возносило ее из унылой долины усталости и боли в прекрасные выси блаженного покоя.

Дорога спиралью шла вверх сквозь влажный, едва колышущийся под утренним ветром сосновый лес. Становилось теплее. Серое еще мгновенье назад небо зарозовело, словно бы раскрывая объятия навстречу солнцу, и три путешественницы замерли, предощущая восход его, какого им никогда прежде видеть не приходилось.

Я наблюдал, как солнечный восход

Ласкает горы взором благосклонным[35].

Предчувствие их не обмануло. Рассвет своей красотою превзошел все ожидания. Далекие пики гор уже заалели, но экипаж их еще несся в сумерках. Солнце явилось внезапно, за поворотом, ринувшись им навстречу сквозь огромное ущелье и заставляя восхититься великолепием пейзажа.

Верх коляски немедленно был опущен. Путешественницы вскочили на ноги, и три пары глаз принялись жадно вбирать картины, благодаря которым путешествие через Симплонский перевал выливается в череду впечатлений, навечно врезающихся в память.

За спинами путешественниц оставались пики Бернского нагорья, серебрившиеся на фоне яркой лазури неба, впереди высился тронутый утренним багрянцем горный массив Монте-Роза, огромные ледники посверкивали на вершинах его. Пугали глубиной темные ущелья. Время от времени раздавался грохот. Это камни срывались вниз. Вырванные с корнем деревья, гигантские валуны, руины пастушьих хижин свидетельствовали о разрушительной силе оползней и лавин, которые обрушиваются на зеленые пастбища, где сейчас самым идиллическим образом бродили белые овцы.

Время от времени экипаж пересекал по хрупким мостам пропасти, от одного взгляда в которые кругом шла голова, нырял в пробитые сквозь каменную толщу туннели или проезжал под навесами крытых галерей, которые оберегают дорогу от воды тающих ледников, а лилась она вниз так обильно, что окна всегда были мокрыми.

Существование этой дороги само по себе чудо. Природа, будто бы на нее ополчившись, неустанно пытается ее разрушить. Кто, кроме Наполеона, дерзнул бы вообразить, что она вообще может быть проложена? Но он того пожелал, и дорогу проложили. Достойный суверена путь в прекрасную страну.

Обогнав дилижансы, резвый их экипаж продолжил подъем. Чуть погодя Лавиния и Матильда решили вылезти из него.

– Ты иди дальше, а меня оставь здесь, – попросила Лавиния, которой хотелось пешком обогнуть ущелье. – У меня от впечатлений так дух захватывает, что хочу посидеть хоть минутку, чтобы наполниться ими, как ведро водой.

Мат, одарив сестру понимающим поцелуем, удалилась, и Лавиния смогла сполна насладиться роскошной мессой в соборе, что был величественнее любого из рукотворных.

Холод, хоть и светило солнце, оставался еще весьма ощутимым, и носы у сестер, когда они воссоединились в экипаже с Амандой, приобрели тот же цвет, что и нос диккенсовской мисс Пексниф, который словно бы пощипывала и поглаживала розовыми перстами богиня утренней зари Аврора[36].

Довольно долго потом путницы ехали молча. Им хотелось только смотреть, и тишину в экипаже нарушал лишь ритмичный звон конских колокольчиков. Аманда с Лавинией сидели закутанные до самых глаз, как египтянки. Матильда сперва попыталась нарисовать Монте-Розу, но, недовольная результатом, переключилась на карикатуру, изобразив всех троих поедающими холодную курицу и по-простецки пьющими вино прямо из бутылок.

Смешной этот рисунок спустил путешественниц с высот созерцания на грешную землю. Человеческий мозг слишком слаб. Переполнясь возвышенным, он устает и напоминает о потребностях тела. Вот и американки, посмеиваясь над тем, как пиршествуют на рисунке, весьма остро вдруг ощутили, что и впрямь голодны.

Обеденная корзинка была раскрыта, курица обглодана до костей и запита вином, и на путниц снизошло умиротворение. Сын кучера их изрядно повеселил. Учуяв со своего места подле отца запах пиршества, он просунул путешественницам букетик бледных альпийских цветов. На обед мальчишка воззрился так вожделенно, что леди стали кидать ему кусочки, которые он ловил и глотал с точностью, быстротой и ловкостью подлинного виртуоза-жонглера.

На пути им попадалось множество гостиниц и приютов.

Ожидая смены лошадей, спутницы наблюдали за буднями местных жителей. Лавинии всегда представлялось, что горцы должны быть людьми деятельными, умными и выносливыми. Увиденное самым печальным образом опровергало ее суждение. Аборигены зачастую производили впечатление флегматичных и неуклюжих увальней, весьма небрежно и грязно одетых, грузных и не склонных перетруждаться даже ради возможности заработать.

Симплонский ужин оказался настолько невкусен, что в любой другой обстановке вызвал бы у путешественниц немалое раздражение, но ущелье Гондо, истинная услада для глаз, заставило их примириться со скверной пищей. А после ужина путь их лежал вниз, сквозь огромные скалы, между которыми с шумом и ревом пенился бурный поток. Все ближе и ближе к Италии продвигались они, и все отчетливее ощущалось преддверие этой земли обетованной.

На границе, в Изелле, они разыграли небольшой фарс. Кто-то предупредил их, что итальянские