Лазоревый замок - Люси Мод Монтгомери Страница 41

Иногда они брали еду с собой и отправлялись за ягодами – клубникой и черникой. До чего хороши были кусты черники – изысканная зелень неспелых ягод, розовый и алый глянец поспевающих и туманная голубизна зрелых! Вэланси впервые познала истинный вкус клубники во всём его совершенстве. На берегах Мистависа раскинулась залитая солнцем лощина, вдоль которой с одной стороны росли белые берёзы, а с другой – неподвижные ряды молодых елей. Длинная трава у корней берёз, причёсанная ветрами, стояла влажная от утренней росы до самого полудня. Здесь они находили ягоды, сделавшие бы честь пирам Лукулла [34] – великолепную божественную сладость, свисающую с длинных розоватых стеблей. Они поднимали их и ели свежими и нетронутыми прямо со стеблей, каждую со своим особым вкусом, вобравшую в себя все лесные ароматы. Но стоило Вэланси принести любые из этих ягод домой, как этот неуловимый аромат исчезал, и они становились самыми обыкновенными ягодами, все ещё очень хорошими, но совсем не теми, которые она ела под берёзами, пока кончики её пальцев не становились такими же розовыми, как веки Авроры.

Или они отправлялись за водяными лилиями. Барни знал, в каких заливах и бухтах их искать. Как хорошел Лазоревый замок, когда она заполняла каждый уголок этими изящными букетами! Если не водяные лилии, то лобелии с болот Мистависа, свежие и яркие, горящие как всполохи пламени.

Порой они ловили форель в безымянных речушках или потайных ручьях, на берегах которых наяды, должно быть, подставляли солнцу бледные, влажные плечи. Тогда они не брали с собой ничего, кроме сырого картофеля и соли. Они пекли картошку на костре, и Барни показал Вэланси, как готовить форель, завернув её в листья, обложив землёй и сунув в горячие угли. Не могло быть обедов вкуснее. В Вэланси проснулся такой аппетит, что не приходилось удивляться её поправившейся фигуре.

Или они просто бродили по лесу, который всегда словно находился в ожидании чуда. Так, по крайней мере, казалось Вэланси. В следующей лощине… за следующим холмом… оно случится.

– Мы не знаем, куда идём, но разве не весело просто идти? – говорил Барни.

Несколько раз ночь заставала их слишком далеко от Лазоревого замка. Но Барни устраивал ароматную постель из папоротника и пихтовых ветвей, и они засыпали без сновидений, под потолком из старых елей и повисшего на них мха, пока лунный свет и бормотание сосен не сплетались над ними настолько, что различия между светом и звуком растворялись.

Конечно, бывали и дождливые дни, когда Маскока пропитывалась влагой. Дни, когда морось скользила по Миставису бледным призраком дождя, но они не собирались из-за неё сидеть дома. Лишь, когда лило как из ведра, им приходилось остаться. Барни запирался в чулане Синей Бороды, а Вэланси читала или предавалась мечтам на покрывале из волчьих шкур, пока рядом мурлыкала Удача и недоверчиво косился со своего причудливого стула Банджо. Воскресными вечерами они доплывали на лодке до другого берега и шли через лес в церковь свободных методистов. Неподобающе радостные воскресенья. В прежние времена Вэланси воскресенья не любила.

И всегда – в воскресенье и в любой другой день недели – она была с Барни. Остальное не имело значения. Он составлял чудесную компанию. Понимающий, весёлый, такой… такой Барни! Это приводило всё в гармонию.

Вэланси сняла часть денег со своего счёта и потратила их на красивую одежду. Купила шифоновое платье и надевала его к ужину – дымчато-голубое с серебристыми вкраплениями. Именно после этого Барни стал называть её Луной.

– В этом платье ты похожа на лунный свет и синие сумерки. Мне нравится. Вы подходите друг другу. Ты не совсем красавица, но в тебе есть обворожительные черты. Глаза. Родинка для поцелуев между ключицами. Кисти и щиколотки, как у аристократки. У тебя хорошенькая головка. И ты просто сводишь с ума, когда смотришь через плечо – особенно в сумерках или при лунном свете. Эльфийка. Лесной дух. Ты принадлежишь лесам, Луна… вам нельзя разлучаться. Несмотря на семью, в тебе есть что-то таинственное и неукротимое. И у тебя такой милый, нежный, гортанный, летний голос. Чудесный голос для объяснений в любви.

– Ты как будто Камень Красноречия [35] целовал, – фыркнула Вэланси. Но смаковала его комплименты ещё неделями.

Она купила бледно-зелёный купальник – предмет гардероба, который привел бы семью в ужас. Барни научил её плавать. Она иногда надевала купальный костюм, проснувшись утром, и не снимала его до самого отхода ко сну – чтобы сбега́ть к воде, когда вздумается, и нежиться на нагретых солнцем камнях.

Она забыла о старых унижениях, не дававших ей уснуть ночами – несправедливостях и разочарованиях. Точно они происходили с другим человеком… не с ней, вечно счастливой Вэланси Снейт.

– Теперь я поняла, что значит заново родиться, – сказала она Барни.

Холмс пишет [36], что горе «пятнает вспять» страницы жизни, но Вэланси замечала, что счастье тем же образом испятнало её тусклое прошлое и окрасило его в розовые тона. Ей с трудом верилось, что она когда-то была одинока, несчастна и запугана.

«Когда наступит время умирать, я буду знать, что жила, – думала Вэланси. – И у меня была та самая пора».

И земляная кучка!

Как-то раз Вэланси слепила конус из песка и водрузила на него маленький британский флаг [37].

– Что празднуешь? – поинтересовался Барни.

– Просто изгоняю старого демона, – отозвалась Вэланси.

Глава 31

Наступила осень. Поздний сентябрь принёс с собой холодные вечера. От веранды пришлось отказаться, зато они разжигали камин и сидели возле него, шутя и посмеиваясь. Они не запирали двери, чтобы Банджо и Удача могли заходить и выходить, когда им вздумается. Те важно усаживались на медвежью шкуру между Барни и Вэланси или выскальзывали в загадочный прохладный сумрак. Сквозь старый эркер на туманном горизонте горели звёзды. Воздух наполняло неотступное тихое пение сосен. На камнях вслед за поднимающимся ветром начинали всхлипывать небольшие волны. Им хватало света каминного пламени, который то выхватывал их при очередном всполохе, то скрывал в тени. Когда ночью ветер усиливался, Барни запирал дверь, зажигал лампу и читал вслух: поэзию, эссе, великолепные сумрачные хроники старинных войн. И никогда – романы: Барни клялся, что они наводят на него скуку.