Лазоревый замок - Люси Мод Монтгомери Страница 23

яркости, здесь было вполне уютно. Теперь дом превратился в старое, мрачное жилище с залатанной крышей и перекошенными ставнями. Его починкой Эйбел, похоже, никогда не занимался. Кругом витал дух сонливости, точно дом устал жить. Возле дома раскинулась редеющая роща потрёпанных елей, похожих на старух. Сад, в котором Сисси поддерживала красоту и порядок, совсем зарос. Поля по обе стороны дома заполонили сорняки. За домом до самого пролеска на берегу озера Миставис, в двух милях отсюда, тянулась бесплодная пустошь, поросшая низкорослыми соснами, елями и цветущими вишнями, выглядывавшими то тут, то там. Неровная, каменистая, заваленная валунами тропинка вела через пустошь в лес – она белела от красивых вездесущих ромашек.

Ревущий Эйбел встретил Вэланси на пороге.

– Пришла всё-таки, – удивился он. – Вот уж не думал, что Стирлингово племя тебя отпустит.

Вэланси широко улыбнулась.

– У них не получилось меня остановить.

– Я и не знал, что ты такая храбрячка, – одобрительно проговорил Эйбел. – И только посмотрите, какие щиколотки, – добавил он, отходя, чтобы пропустить её внутрь.

Услышала бы это кузина Стиклз, она утвердилась бы во мнении, что Вэланси обречена на вечные муки, земные и небесные. Но отжившая свой век галантность Эйбела Вэланси не беспокоила. Кроме того, ей впервые в жизни сделали комплимент, и он пришёлся ей по душе. Иногда она подозревала, что у неё красивые щиколотки, но никто ей об этом не говорил. В семействе Стирлингов о щиколотках не разговаривали.

Ревущий Эйбел проводил её в кухню, где на диване, тяжело дыша, лежала Сисси с красными пятнами на впалых щеках. Вэланси уже много лет не видела Сисси Гэй. Прежде она была такой хорошенькой, похожей на бутон, с мягкими золотистыми волосами, правильными, почти восковыми чертами лица и красивыми голубыми глазами. Произошедшая перемена потрясла Вэланси. Неужели эта несчастная маленькая фигурка, похожая на увядший, сломанный цветок – милая Сисси Гэй? Слёзы вымыли всю красоту из её глаз, они казались слишком большими – огромными на её измученном лице. Когда Вэланси видела их в последний раз, они походили на ясные, тенистые озёра в окружении мирта. Контраст оказался таким разительным, что собственные глаза Вэланси наполнились слезами. Она упала на колени рядом с Сисси и с чувством обняла её.

– Сисси, милая, я пришла присматривать за тобой. И останусь до тех пор, пока… пока буду тебе нужна.

– О-о! – Сисси обвила руками шею Вэланси. – Ты… останешься? Мне было так… одиноко. Я могу… о себе позаботиться, но как же одиноко. Будет… просто восхитительно… иметь рядом кого-то… как ты. Ты всегда… была ко мне так добра… в прежние времена.

Вэланси обняла Сисси ещё крепче. Внезапно она почувствовала себя счастливой. Вот человек, которому она нужна – которому может помочь. Она больше не бесполезная вещь.

– Почти всё предопределено, но остальное – просто, чёрт побери, какая удача, – заявил Эйбел, довольно покуривая трубку в углу.

Глава 17

Прожив неделю у Ревущего Эйбела, Вэланси почувствовала, будто от прошлой жизни и людей в ней её отделяет целая пропасть. Люди начали казаться далёкими, точно она видела их во сне, и чем дальше, тем больше это чувство усиливалось, пока мысли о них наконец совсем не перестали её волновать.

Теперь она была счастлива. Никто не донимал её каламбурами и не заставлял принимать фиолетовые пилюли. Никто не называл её Досс и не хлопотал, как бы она не подхватила простуду. Ни лоскутных одеял, ни отвратительного фикуса, который нужно поливать, ни ледяных материнских истерик, которые нужно терпеть. Она могла оставаться в одиночестве, когда хотела, ложиться, когда вздумается и чихать, когда хочется. Во время длинных чудесных северных сумерек, когда Сисси засыпала, а Эйбел отсутствовал, Вэланси могла часами сидеть на шатких ступенях задней веранды и смотреть через пустошь на далёкие холмы, укрытые лиловой дымкой, слушая, как добродушный ветер наигрывает на ветвях сосен незнакомые нежные мелодии, и упиваясь ароматом нагревшихся на солнце трав, пока сумерки не заливали окрестный мир долгожданной волной прохлады.

Вечерами, когда Сисси хорошо себя чувствовала, девушки гуляли по пустоши, рассматривая лесные цветы. Но никогда их не срывали. Вэланси прочла Сисси завет Джона Фостера: «Бесконечно жаль срывать лесные цветы. Они теряют половину волшебства вдали от зелени и солнечного света. Можно насладиться ими, выследив их дальние укрытия, возликовать над ними – и оставить, оглядываясь назад, забрав с собой пленительные воспоминания об их изяществе и аромате».

Вэланси находилась в гуще реальности после целой жизни нереальности. И работала не покладая рук. Дом нужно было вычистить. Не зря же она воспитывалась в привычках Стирлингов к аккуратности и чистоте. Если кому-то нравится прибирать грязные комнаты, то здесь для этого было раздолье. Ревущий Эйбел считал, что с её стороны глупо работать сверх договоренностей, но не спорил. Сделка его более чем устраивала. Вэланси прекрасно готовила. Эйбел заявил, что она добавила еде вкуса. Единственный недостаток, который он за ней подметил – она не пела за работой.

– Всегда нужно петь, когда работаешь, – настаивал он. – Веселее пойдёт.

– Не всегда, – парировала Вэланси. – Представьте мясника, поющего за работой. Или гробовщика.

Эйбел громко расхохотался.

– Тебе палец в рот не клади. Ты ей слово – она тебе десять. Думаю, Стирлинги были рады от тебя избавиться. Они не любят, когда им дерзят.

Днем Эйбел обычно отсутствовал – если не работал, то охотился или рыбачил с Барни Снейтом. Возвращался он обычно ночью: всегда поздно и почти всегда пьяным. В первый же вечер они услышали, как он с завываниями входит на двор. Сисси попросила Вэланси не пугаться:

– Отец никогда не буянит – только шумит.

Вэланси лежала на диване в комнате Сисси, где решила спать на случай, если той потребуется помощь (Сисси ни за что не позвала бы её ночью), и ничуть не испугалась, в чём и заверила больную.

К тому моменту, когда Эйбел завёл в конюшню лошадей, ревущая стадия сошла на нет и он, заперевшись в комнате по другую сторону коридора, плакал и молился. Засыпая, Вэланси всё ещё слышала его жалобные стенания. Обычно он сохранял добродушие, но иногда на него находили приступы гнева. Однажды Вэланси спросила его:

– Зачем так сильно злиться?

– Это чёр… ч… такое облегчение, – отозвался Эйбел.

Они оба рассмеялись.

– Ты молодчина, – одобрительно сказал Эйбел. – Прости мне мой французский. Я не со зла. Привычка. А всё-таки мне нравятся женщины, которые не боятся говорить прямо. Сис всегда была слишком шёлковая… шёлковая. Поэтому её несло по течению. Ты мне нравишься.

– И всё-таки, – решительно продолжила Вэланси, – не к