Хороша ли для вас эта песня без слов? - Сергей Евгеньевич Вольф Страница 5

Папаня потрепал меня по плечу, прямо-таки втиснул мне в руку бутерброд с сыром, и в этот-то момент и приперся Шарик. Оказалось, что он папанин давнишний дружок, по школе еще, только они редко видятся, раз в два-три года. Получается, что и я с ним как бы неплохо знаком, только его не помню, по молодости лет, да и виделись мы в последний раз лет этак пять назад, а в другие встречи, вполне возможно, я вообще его не видел, так как спал в своей детской кроватке, а он только глядел на меня и мной любовался на радость маме Рите и папане, когда забегал к нам поболтать по старой дружбе.

И вот этот Шарик насел на папаню, ну просто с ходу, как на пролетающего коня вскочил.

— Ты должен согласиться со мной, старина, — говорит, — что звук у тебя несколько несовременный, излишне, я бы сказал, мелодичный, без катаклизмов, без, — говорит, — ассонансов и, я бы сказал, даже диссонансов, — и так далее, в той же манере.

Я скорее почувствовал, чем увидел, что мой папаня накуксился, хотя сам все кивал головой и говорил, ты прав, ты прав.

Мне даже маленько дурно стало от этой Шариковой наглости. Именно что наглости, хотя то, что он говорил (а я внимательно и напряженно, болея за папаню, слушал), — то, что он говорил, было если не целиком, то частично верно. Но от этого Шарик выглядел еще хуже, гораздо хуже, чем если бы он ошибался. Он тыкал в глаза папане свои соображения так (кстати, весело и бойко), будто заскочил быстренько и ненавязчиво покалякать на общие музыкальные темы и что вообще это замечательно — поболтать об искусстве, но говорить, по сути дела, вполне серьезно, потому что искусство (и музыка, в частности) — великое явление. Ему и в голову не могло прийти, что все это папане слишком близко и нельзя об этом говорить так, с ходу, и так весело и небрежно. Вообще чувствовалось, что он, Шарик, доволен прежде всего собой, какой-де он молодец и как здорово во всем творчески разбирается. Мне прямо дурно было — и за папаню, и просто от этого Шарика. А он шпарил — не остановишь.

— Конечно, старина, — трещит, — это дело поправимое. Вполне возможно, волны общекультурного климата то покидают тебя, то вновь к тебе возвращаются, и сейчас, возможно, они, эти волны, покинули тебя, откатились… Но расстраиваться не стоит, пока не стоит.

Папаня, мягко так улыбаясь, кивал, а мне было просто дурно. А этот трещит.

— И главное, — трещит, — иногда полезно не вариться в минуты творческого кризиса в собственном соку — надо соскочить с этой печальной ноты. Ты, скорее всего, Валера, ничем, кроме музыки, и не занят, а?

— Да в общем-то да, — вяло так сказал папаня. — Но впрочем, и времени нет: концерты, репетиции, поездки. Нет времени.

— Вот и неверно. Я, например, инженер, вполне, я считаю, творческий человек, но бывают и застои, не скрою. И тогда, тогда-то полезно какое-либо переключение. Я, например, строю сам парусные суда, всю жизнь, хотя это и не по моему профилю, я ведь электронщик, а скорее всего, строю именно потому, что это именно что не по моему профилю. Если бы ты знал, Валера, какой я кайф ловлю от постройки судов! Смекаешь? Ну, я бегу, вон звонок ко второму отделению, счастливо, до встречи. Знай, что я сижу в зале и очень внимательно слежу за логикой твоей музыкальной фразы.

Этого еще не хватало!

Действительно, прозвенел звонок. Шарик наш как ветром сдулся, папаня завинтил китайский термос и стал менять трость у своей альтушки, а я сказал:

— Он ненормальный, да?

После паузы, взглянув на меня мягко так, но осуждающе, папаня сказал мне:

— Не следует так грубо судить и говорить о человеке, вообще о людях. Он говорил мне искренне и много правильного. Пойми это.

Но я-то видел, что этот Шарик попал папане прямо в больное место; но и не это, я думаю, было главным, главное, что он ткнул туда, где больно, каким-то недозволенным приемом.

Много позже уже я сообразил, что Шарик своим мерзким монологом сделал все, чтобы в его рассказе о постройке швертбота я не уловил для себя тогда никакой искры.

5

Нинуля появилась в нашей дворовой компании внезапно, абсолютно стремительно, мы даже толком разобраться не успели не то что в ней самой, но просто в этой ситуации: мы еще даже могли колебаться — принимать ее в наши ряды или нет, а она уже в них, в этих наших рядах, вполне закрепилась. Она была, говоря школьным языком, новенькая, но не в классе, потому что училась не в моем классе и даже не в моей школе, а именно что новенькая в нашем доме. И как-то так не получилось, чтобы мы ее видели несколько раз и сообразили, что она новый жилец в доме, а увидели как бы сразу. Мы как раз сидели однажды днем, после школы, на скамеечке в нашем садике, тепло было, даже жарко для зимы, плюс сто, наверное, и Ванечка Пирожок вытащил из дому свою чешскую концертную гитару и тихо так на ней наигрывал: трень-брень, трень-брень… С нами была еще Раечка, Рая (смешно, но полное ее имя было не Раиса, а Раймонда, так вот ее назвали, в честь балета, как она нам сообщила), Вова Овсяник, Гек Куцера и Жан Кузнецов, Жека, но в семье его называли Жаник.

— Кто такая? — спросил небрежно так Гек Куцера. — Что за прелесть? — Спросил даже не у нас, а просто как бы тихо воскликнул, выражая наше общее удивление и интерес.

— Красивая, — сказала Раечка.

— Это еще надо посмотреть, — произнес Вова Овсяник.

А девочка эта постояла у парадной с полминуты, не глядя на нас и вертя носом по ветру, как бы принюхиваясь к приближающейся весне, а после не быстро, но и не очень медленно, нормальным шагом направилась к нам, подошла и села рядом. Молча села, и мы, само собой, молчали, а Пирожок продолжал брать медленные и печальные аккорды.

— Не так, — сказала вдруг эта красавица (она правда была симпатичная, рыжая такая, лохматая, а