Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова Страница 5

— А мы сами спроворим! — решительно заявила бабка Дуня. — Такой окоп отгрохаем, что только держись! Немцу назло!

И ведь правда «отгрохали» чуть что не блиндаж. Все жильцы принимали в постройке посильное участие, а руководила работой бабка Дуня. По ее указке посреди двора отрыли щель-траншею, натесали досок для внутреннего укрепления, обшили ими стенки «окопа», приволокли откуда-то бревна для наката.

— Да я у себя в деревне, родная ты моя, не один дом срубила, — зычным и в то же время напевно-ласковым голосом приговаривала бабка Дуня. — Так чего ж туточки не построиться? Коли ворог треклятый напал, чтоб ему ни дна ни покрышки, чтоб его лихоманка какая с костьми сожрала!

Неутомимая бабка всегда трудилась-копошилась, над чем-то хлопотала, и не только для дочери и внука, а для каждого, кто подвертывался ей под руку и под зоркое око и крайне нуждался в помощи. То кому-нибудь, заодно со своими, хлебную карточку отоварит, и уж крошки от чужой пайки не отщипнет, в этом никто не сомневался. То с кем-нибудь ослабевшим водой поделится. А кого просто добрым словом подбодрит-утешит:

— В очереди слыхала: прибавят нам хлебушка, вскорости прибавят, это уж точно. А Мга уже отбитая — факт! Где она, эта ваша Мга, находится, не шибко я соображаю, потому как не наши места, не калининские. А только больно место важнецкое, страте-ги-ческое! Так что, родные вы мои, не хилитесь, а радуйтесь.

Иная старуха как начнет при бабке Дуне пристанывать:

— Времечко! Люди сидя пролежни получают. Подойди ближе — слышно, как костяшки стучат-брякают. А бывало, белую булку не поедали — эх! И откелева эти морозы валятся? Чуть отпустит — и опять мороз лютует. Пора бы уж и кончиться. Рождественские прошли, и крещенские, и сретенские. А теперь какие же?

— А теперь, родная ты моя, морозы гитлеровские, — торжественно отвечала бабка Дуня. — Ему, ворогу проклятому, на погибель. Мы-то выдюжим — привычные. Вот пусть он попробует русского-то морозца вкусить!

— Что за женщина! — растроганно говорила тетя Тоня. — На таких бабках мир держится.

Именно бабка Дуня, ввалившись в сумрачную от замерзших окон комнату Носковых, возвестила радостно:

— В городу радио-то вовсю шумит. Люди слыхали: бо-ольшие успехи у нашего генерала Федюнинского. Аграмадные! — Присмотрелась к сидевшей у буржуйки Даше и потребовала: — А ну выдь, девка, на два словечка.

В студеной — с улицей не разнится — передней бабка яростно напала на Дашу:

— Не ндравишься ты мне, ох не ндравишься, родная ты моя! Чего скапустилась, а? Да как у тебя совести хватает с этакой пустотой в глазах обретаться? Смотри у меня! Коли ты, неровен час, откажешь, твои-то малые и тетенька с ими живо пропадут, как есть пропадут! Писем от мужа нет. А у кого они есть, эти самые письма? Почта-то подчистую не работает, али не знаешь? Ты ж за них, за своих-то, Дашута, в ответе. И не моги, ох не моги, чтобы, значит, с катушек соскакивать! Вместях все мы должны переживать, вместях!

Свирепо ругала бабка Дуня Дашу. И не только ругала, а и тряханула ее, за плечи ухватив. Руки у бабки в толстых деревенских рукавицах, прежде такие крепкие, жилистые, сейчас были старчески слабы. Явная слабость бабкиных рук заставила дрогнуть Дашино сердце и вдруг устыдиться: «Шестьдесят с лишним ей, и вот не сдается, а как ослабела! Так что же я-то, в тридцать два года?» Вслух Даша пробормотала:

— Ладно, Евдокия Трофимовна… Баба Дунечка, ладно! — И неожиданно для себя криво улыбнулась, ощутив непослушность губ.

На прощанье бабка погрозилась рукавицей: мол, смотри у меня! И стала спускаться по обледенелым — вечно вода выплескивается из чертовой кастрюли — ступенькам лестницы, держась за перила.

Поглядев бабке вслед, Даша вернулась в комнату, огляделась. С потолка, со стен свисает пышная густая сажа. Топор лежит на столе, на раскрытой очень хорошей книге — отличное издание «Дон Кихота» с иллюстрациями Доре. И рядом почерневшая от копоти кастрюлька с варевом, салфетка, в которую завернуто главное — хлеб. И это у тети — чистюли, медсестры… Как они опустились! А ведь она и замечать это перестала. Дети, кажется, неделю не умывались. А может, тетя все-таки протирала их лица влажным полотенцем? Поглядела на своих: тетя дремлет, сидя на табуретке, дети лежат на кроватях, прикрытые одеялом, — как всегда, в пальто, в шапках, в рукавичках.

Даша вздохнула, подобрала пилу, приткнутую тут же, у кровати, сняла с «Дон Кихота» топор и с усилием оттянула плотно закрытые, пристывшие половинки дверей в смежную комнату, протиснулась в образовавшуюся щель. Жили они, конечно, только в меньшей комнате, где стояла «буржуйка» — труба выведена в форточку.

В большой комнате — сплошная изморозь, на подоконниках валики снега — пробился сквозь щели в рамах. Сумрак от толстенных — и до чего же затейливо красивых! — морозных узоров на стеклах. Посреди комнаты заиндевевший рояль.

К нему-то Даша и подступила. Но дерево оказалось крепче железа: пила не берет, топор так и отскакивает. Даша обессиленно опустилась на груду давно вытянутых из сожженного шкафа, но еще не превратившихся в топливо книг. А стулья «буржуйка» давным-давно поглотила. Вялая мысль: «Не выйдет ничего, не поддастся рояль… А если… как сказала бабка Дуня? Вместях надо! Да, вместях!»

Даша потащилась в соседний дом, к Кощаковым, объяснила, в чем дело. И Маруся Кощакова отправилась с ней. Тогда Маруся еще стояла на ногах. Вместе, хоть и намучившись, они справились с роялем. Топлива получилось порядочно, и жару оно давало много. Они с Марусей разделили это топливо пополам.

Как раз в тот день появился у них нежданный гость — глазам своим не верила! — знакомый студент Ваня. Пришел он из города, пешком, разумеется, чтобы проститься. Собирался эвакуироваться с остатками своего института. Через Ладогу. По льду.

На фронт Ваню не взяли: горбатый. Несмотря на увечье, всегда он был веселый, очень остроумный, решительный, учился блестяще. Началась война — сразу поступил в МПВО, тушил «зажигалки», дежурил на крышах.

Сейчас был он отекший, унылый и вроде испуганный — вид обычный для блокадника. Но оказалось, что Ваня и в самом деле боится… кого же? Управдома. Ваня вытопил «буржуйку» столом, принадлежащим общежитию, и управдом грозит ему судом.

— Не бойся, дружок, — сказала тетя. — Сам-то твой управхозище небось сколько всего пожег.

— Так ведь я ему судом не угрожаю, — сказал Ваня.

С жадностью съел он отвратительный черный силос, которым его угостили (купили на рынке пол-литровую банку за 40 рублей, детям, конечно, не давали), нахваливал:

— Прекрасный деревенский