Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова Страница 35

Был выходной, приготовление большого, не на один день, обеда, и в кухне — столпотворение.

Внимательно слушавший разговоры Санька дернул Дашу за рукав:

— Мам, правда, что Гитлер по дну океана ползает? На подводной лодке.

— Глупости! Чего только не болтают.

— А может, где и прячется, гадина? — с опаской промолвила столяриха.

Что там живой петух ребятам в диковинку! Много вокруг происходило такого, что казалось форменной несуразицей. Старик мастер ездил в Лугу и потом рассказывал: в поезде видел он семью, возвращавшуюся домой… из Англии. Пожилой дядька-вдовец, дочь взрослая и двое внуков. Пассажиры пригородного поезда взирали на репатриантов, опешив от изумления: сопоставление двух курносых пацанчиков, сивоусого простецкого мужика и далекого, по слухам, всегда туманного Лондона казалось столь же нелепым, как, например, полеты по воздуху на сковородке или на метле дворницкой. Но быстро со странностью освоились и принялись расспрашивать: «Ну как оно там, в Англии?» Им отвечали деловито, попросту, как о чем-то житейском: «Живут люди по-всякому. В Англию семья каким-то образом угодила из Германии. Вот уж пути-дороги непредвиденные! На нужной остановке все помогали репатриантам торопливо сбрасывать мешки с вещами, самим высаживаться: поезд стоял минуты две.

Съездили в пригород и Верочка с Зиной, просто погулять, посмотреть. Даша и Прасковья Петровна отпустили их неохотно: «На мину не напоритесь где-нибудь…» На мину девочки не напоролись, но наткнулись в лесу на прибитую к дереву доску с надписью: «Druschno Selje». Обе в школе учили немецкий, но никак не могли взять в толк, что это значит, пока не заметили ниже маленькую, на одном гвозде висящую табличку с русским текстом: «Именье Дружноселье. Заготовка дров строго воспрещена».

— Свиньи! Вот свиньи! — в один голос воскликнули девчонки, сорвали табличку и затоптали ее ногами. А доску с немецкой надписью, не сумев отодрать — на совесть приколотили гады, — зашвыряли камнями и палками.

Вскоре еще небывалое: одной работнице их завода привезли сынишку прямо из Берлина. Не покидавшая всю блокаду Ленинград, перенесшая голод, все тяготы, оплакавшая мужа и детей, женщина при виде сынишки упала в обморок и едва не отправилась на тот свет.

Летом сорок первого года эта работница отправила дочь-десятиклассницу и пятилетнего сына к бабушке в деревню. Муж ее в первые же дни ушел в народное ополчение и вскоре погиб. А о детях и старой бабушке — ни слуха ни духа. В сорок четвертом году к обезумевшей от радости матери вернулась дочь Люда. В Ленинград она вошла вместе с партизанским отрядом. С партизанами девушке удалось связаться в самом начале вражеского нашествия. Она попала под подозрение, вместе со многими сельчанами ее загнали в концлагерь, расположенный на краю деревни. Из концлагеря трем девушкам; в том числе и этой Людке, удалось удрать обратно в лес. Больше Людка не попалась. Деревню сожгли, жителей угнали сначала в Эстонию, потом в Германию. Бабушка по дороге скончалась.

Эта работница дружила с Зуйковой и вместе с обоими детьми пришла к ней в гости. В комнату набились соседки. Умильно расспрашивали мальчика:

— Мишенька, расскажи, как ты бегал по Берлину. Ну расскажи, пожалуйста!

Мальчишка на вопросы не отвечал, впился глазами в «Бармалея», которого гостеприимно показывал ему Санька (Даша принесла из библиотеки), и жадно слушал Санькино, со спотыками, чтение. Сам в девять с половиной лет он читать не умел, только знал отдельные буквы, которым выучил его кто-то в неметчине. А вот по-немецки болтал бегло, даже время от времени, к большому огорчению матери, вставлял немецкие слова в русские фразы.

Чуть ли не каждый день приносил какие-нибудь открытия. Внезапно — по радио, от людей — узнавали такое, о чем и понятия не имели. В 1941 году на Ленинград было сброшено 6327 зажигательных бомб и 48 фугасок. Великая Отечественная война продолжалась 1418 дней и ночей. Слушать эти сведения было очень интересно. «Надо же!» — говорили люди с удивлением, будто не с ними самими все это происходило.

Город постепенно наполнялся, все больше становилось в нем людей. Толпа поражала своей разношерстностью, особенно различие одежды заметно было на детях (или Даша всегда больше внимания обращала на детей?). Вот идут ребятишки, плохо одетые, в заплатанных пальтишках, кому длинновато, у кого руки торчат из рукавов чуть не по локоть, в рваненьких самодельных тапках, а кое-кто и в лаптях. И просто босоногие. Которые наголо стриженные, идут строем, попарно, — это детдома вернулись из эвакуации или подобранных на дорогах войны ведут в детприемник. И по другой стороне улицы идет девочка, разнаряженная, как куколка: пальтецо с пелеринкой, щегольские сапожки, шапочка затейливая. Идет важно с мамой за руку, красуется. Этой отец привез или прислал заграничные обновки. Привезенных из эвакуации с детскими учреждениями детей возвращали родителям, развозили по адресам. Но многих, очень многих возвращать оказалось некому. Таких сразу отправляли во вновь созданные детские дома…

Как-то, когда еще шла война, Даша вместе с заводскими грузчицами поехала на окраину, на какие-то склады. Зачем-то нужно было для многотиражки ее там присутствие.

Внезапно их грузовик сошел на обочину и остановился. По шоссе медленно двигался неровный, какой-то расшатанный строй людей. Скорее не строй, а толпа, серая и безнадежная. Закутаны идущие были во что попало: на плечах поверх зеленоватых потрепанных мундиров одеяла, обрывки шалей, на голове башлыки, фуражки, натянутые ниже ушей. Лица изможденные, посиневшие, тусклые…

— Фрицев гонят! — выдохнула одна из грузчиц.

Вдоль обочины стояли люди, глядели пристально, насупленно, враждебно. Вдруг пожилая женщина вырвалась из рядов зрителей, подскочила к крайнему из пленных и с остервенением плюнула ему в лицо…

— Эй! — крикнул конвоир, молодой узбек. — Не трожь! Не положено!

Колонна тянулась и тянулась под низким, в набухших тучах небом. Заморосил дождь.

— Победители вшивые! — насмешливо проговорил шофер. Из кабины он вылез, стоял возле грузовика наблюдая. — Э, ты куда?

Одна грузчица, порывшись в узелке, перекинулась через борт, толстая в своем ватнике, и шагнула к колонне. Постояла, высматривая, и сунула в руку пленного, показавшегося ей, как видно, наиболее исхудалым, кусок хлеба.

— Да ты что! — закричали ей с грузовика. — Это же фриц! Гад!

Так же неповоротливо, уцепившись за борт руками, ногу взгромоздив на колесо, женщина влезла обратно в кузов, пробормотала:

— Да что уж теперь… — Лицо ее было залито слезами.

— Вот такие и есть наши бабы, извиняюсь, женщины! — неопределенным тоном, однако с оттенком одобрения, провозгласил шофер. И вздохнул: — Российская натура!

Потом опять они увидели пленных немцев. Соседний, разрушенный дом стали восстанавливать. Туда привозили на работу военнопленных.

Охраняла пленных пожилая женщина в