Однажды летом мы спасли Джульетту - Анастасия Малейко Страница 3

Это мы так называем бывшую детскую больницу, которую вот-вот снесут. Желтый двухэтажный дом с выбитыми окнами, вокруг все заросло травой и кустарниками, а внутри чего только нет – тряпки, бутылки, мусор, и туалетом пахнет. Но все равно туда иногда тянет зайти, побродить по бывшим палатам – кто-то здесь лежал, тосковал, книжки читал, в карты играл, на процедуры ходил. А сейчас – просто заброшенный дом без окон.

И вот около диспансера, под деревом, сидит девчонка в наушниках. Книжку читает. Мне показалось это странным: обычно девчонки ходят в других местах – в парках, по аллеям. На скамейках сидят и о всякой ерунде болтают. А эта пристроилась к стволу и не боится ни бомжей, ни криминальных элементов.

Тут я неожиданно спросил:

– Хорошее место, да? – и сам удивился, что я это сказал.

Вы замечали, бывает, вдруг начинаешь что-то делать совсем не то, что надо? А надо мне было просто обойти пару раз диспансер кругом, найти в траве хорошую длинную палку, потом зайти внутрь, пройтись по бывшим палатам, спугнуть ворон и кошек, постучать палкой по стенам и выйти. Вместо этого я подошел к дереву и спросил про хорошее место, вроде как я интересуюсь, считает ли она это место хорошим. А она спокойно так наушники снимает и серьезно спрашивает:

– Вы мне что-то сказали?

– Я спросил, место хорошее?

– Это? – кивнула она на диспансер. – Да, мне нравится. Только я здесь, снаружи, люблю, внутрь не хожу.

– Зря, иногда можно сходить.

Я заметил, что на юбке у нее что-то нарисовано. Это, конечно, странно, что сначала я заметил рисунок на юбке, а не какого, скажем, цвета у нее глаза и волосы. В книжках всегда сначала про глаза и волосы, а потом уже про все остальное. Но, как говорит Она, одно дело – литература, другое – жизнь. Потом-то я разглядел: глаза вроде серые, а волосы рыжие, но ближе не к красному, а к золотому. На руке – браслеты цветные, рядом на траве – рюкзак и книжка, на ногах – синие кеды. Но это все я уже после увидел, а в первые мгновения обратил внимание только на юбку – длинная, и на ней много чего серо-желтым нарисовано. Картина, а не юбка. Она, видимо, заметила, куда я пялюсь, и снова серьезно так говорит:

– Это Брейгель. – Потом помолчала, сообразила, что раз я не реагирую, значит, не знаю, и добавила: – Художник такой.

– Ясно, – говорю. – А что читаем? – спрашиваю, чтобы перевести разговор на другую тему, потому что про Брейгеля я только слышал, но совершенно ничего не знал.

– Читаем Сэлинджера, – отвечает она и улыбается.

Тут я крылья расправил.

– «Над пропастью во ржи»?

Кивнула. Посмотрела с интересом – зауважала.

– Ну и куда деваются утки в Центральном парке, когда пруд замерзает? – задаю ей фирменный вопрос Холдена Колфилда.

Это ей понравилось еще больше – еще бы, если вам на шестидесяти страницах талдычат одно и то же, поневоле задумаешься.

– Пока не знаю, – отвечает. – Может, улетают куда-нибудь?

– Куда, интересно?

– Ну, орнитологи даже маленькие радиопередатчики прикрепляли к спинам уток, гусей и журавлей, – заговорила она, как будто только что читала параграф в учебнике биологии, – выясняли, куда же они улетают, когда холодно и есть нечего.

– И что? Выяснили? – спрашиваю, а она уже книжку в рюкзак положила, встала, отряхнулась.

– Выяснили. Ничего нового: утки летят в Индию, в Египет, в Африку. Наши на Каспий летят, на Средиземное море. Туда, где тепло.

– А зачем тогда они возвращаются? Вот и жили бы себе на юге, всегда тепло и пища есть.

– Видишь ли, – смешно так сказала, важно, словно я ей на симпозиуме вопрос задал, – я об этом много думала. Тебе, кстати, куда? – Она медленно пошла к выходу с территории бывшей больницы.

– Мне – туда, – показал я неопределенно рукой, не буду же я говорить, что мне в общем-то никуда, я бы и здесь еще поболтался, но очень уж интересно она про уток рассказывает.

– Тогда пошли, – она надела свой рюкзак, – мне в одно место надо. – Так вот. Утки есть разные. Некоторые так и живут всю зиму в городе, особенно если их подкармливают. Хотя… Знаешь, что им вредно есть хлеб? А их очень часто кормят хлебом. Это плохо действует на печень утки, и она живет в два раза меньше.

Я молчу, иду рядом, не ожидал, что утиная тема так разрастется, я же просто задал вопрос Холдена Колфилда, а попал на лекцию юных орнитологов.

– Понимаешь? – строго так спросила.

– Понимаю, – говорю – и тут вижу: по другой стороне улицы идет Она, несет какую-то огромную штуковину. Нас заметила, оживилась, перешла дорогу. Все это быстро, несколько секунд, хотя казалось, целый час мы сближались: с одной стороны я и рыжая девчонка, с другой – Она с громадиной в руках. Делать нечего, пришлось остановиться.

– Приветствую молодое поколение, – это Она сказала.

– Привет, – это я сказал. – Знакомься, моя мама.

А что я еще мог сказать, все давно расписано. Если двое знакомы и появляется кто-то третий, то надо этого третьего представить.

Она на девчонку уставилась, ждет, когда я назову имя рыжеволосой, но та молодец, быстро сообразила.

– Нина, – говорит. – Это у вас печатная машинка?

– Да. Ей сорок лет, – а сама рассматривает Нину сверху донизу. – Ну, – переключилась на меня, – ты мне поможешь, Федор?

Если бы мы были одни, без свидетелей, Она бы сказала: «Федь, помоги мне, возьми эту громадину». Но мы были не одни, поэтому я снова – Федор.

И я взял громадину, а Нина пошла в сторону парка.

И вот мы идем, а я думаю про квантовую физику. Про то, что у любой микрочастицы могут быть тысячи траекторий движения. Почему, думаю, если вообразить себя частицей, мне выпала сегодня такая траектория? Почему меня занесло сначала к диспансеру, потом – к дереву с рыжеволосой в юбке с Брейгелем и, наконец, прослушав интересные факты про уток, я шагаю, прижимая к себе сорокалетнюю печатную машинку, а рядом шагает мама, веселая и довольная? Ответа нет. Из тысячи траекторий мне выпала эта.

А машинка оказалась ничего – красная, с белыми стучащими клавишами. Оказывается, кто-то эту машинку выбросил, выставил на улицу, а Она, естественно, подобрала и домой принесла. На ноутбуке, или в «черной коробке», как я его называю, печатаешь – все мягко, почти не слышно, а тут нажал на несколько букв, чтобы «привет» получилось, – и сразу как-то стыдно ерунду печатать с такими громкими стремительными железными звуками. Что-то важное надо печатать на машинке, тогда можно и стучать громко. Я завернул листок на валик