Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова Страница 25

С разными людьми соприкасалась Даша и в городе, и в командировках. Такая уж работа — газета, — с кем только не сведет! Часто соприкосновения эти были мимолетны, но запоминались крепко. И потом Даша подолгу раздумывала над судьбами, а судьбы у людей в то время были большею частью ох и нелегкими.

Во всех этих, таких разных, судьбах было общее: труд беззаветный — для Родины, для Победы. Все — кто где — работали в полную силу. Были, разумеется, и лодыри, и ловчилы типа бухгалтерши Осинкиной, и себялюбцы. Но как-то редко они Даше попадались.

Дети и те делали, что могли: готовили посылки фронтовикам, спешно учились вязать, чтобы собственноручно смастерить носки и варежки для воинов, собирали колоски, пели, читали стихи в госпиталях, всячески помогали взрослым. Весь тыл — и город, и деревня, — как вдумаешься, представлялся Даше одной многомиллионной семьей…

Из командировок Даша возвращалась усталая, изнемогавшая от беспокойства за детей, но переполненная впечатлениями. И, как правило, очень голодная.

— Помираю с голоду! — объявляла она в редакции, без стеснения откусывая от куска хлеба, прихваченного дома, куда забегала прежде всего.

Продуктовую и хлебную карточки Даша с собой в командировки не брала, оставляла Верочке, чтобы та подкормилась, а из хлеба, если останется, насушила бы сухарей. На постое покупала у хозяйки за деньги картошку и молоко, а то и сметану, яйца. Если жила несколько дней в одном месте, колхоз отпускал корреспонденту молоко и главнейшую замену хлеба — картошку. И в районных столовых удавалось иной раз получить суп, а то и кашу без карточек.

Дашино заявление, что она «помирает», вызывало смех.

— То-то щечки у вас, дорогая, основательно округлились, — ласково говорил Лейбман. — С голодухи, как видно…

— А загорела-то как! — восклицала Варя. — Будто на курорте побывала.

Свежий воздух, отличная картошка, молоко, литра по два в день, — и вид у Даши, как в насмешку, был цветущий. Никто не верил, что чувствует она себя, насидевшись без хлеба, отчаянно голодной.

Весна пришла как-то сразу, вдруг, бурная, яркая. В один из таких затопленных солнцем, звенящих ручьями, гомонящих ребячьими и воробьиными криками дней и появился Пешнев.

Практикантка Поля, существо пухлощекое, лучезарное, милое и на редкость глупенькое, предавалась излюбленному своему занятию: бездельно глядела в окно. И вдруг завопила истошно, будто собрались ее резать:

— Идет! Вы погляньте, робята! О-ой, ка-акой!

Все кинулись к окну: что такое? А зрелище было и в самом деле впечатляющее.

По весенней улице двигался Константин Сергеевич Пешнев. Валенками он ступал прямо по лужам, не разбирая дороги. Очевидно, ноги у него так промокли, что уж все едино. Полушубок на нем был распахнут, меховую шапку он зажимал под мышкой, седые, отросшие волосы лежали на воротнике полушубка, большую, со лба, плешь обвевал ветерок. В руке у Пешнева болтался чемоданчик.

Весь вид его, зимний, валеночный, полушубочный, был удивительно несуразен. Прохожие приостанавливались и глазели на Пешнева с любопытством.

— Господи! — прошептала Даша. — Это сколько же его не было?

— Да уж поболе двух месяцев, — ехидно сказала Варвара. — Будет ему от главного.

— Может быть, болел? — отозвался Семен Абрамович и передразнил Полю: — «Робята»! Как на посиделках. И что ты у нас такая усердная, такая работящая, а?

Через открытую дверь Топориков заметил волнение в корреспондентской и зычно окликнул:

— Чего там стряслось? А, братия?

— Сейчас сами увидите! — крикнула Варя.

И вот пропащий просунулся в дверь, огромный, нелепый в зимнем своем не ко времени одеянии, с опущенным от смущения взором.

Даша бросилась к нему:

— Константин Сергеевич, миленький! Где же вы были? Мы так беспокоились!

— Во-от оно в чем дело! — послышалось громовое из кабинета. — А ну живо ко мне!

Лужи за Пешневым тянулись по всему полу. Дверь в кабинет редактора закрылась за ним с глухим стуком.

Воцарилось молчание. Все сели куда попало, ждали крика. Однако из-за двери редакторского кабинета не просачивалось ни звука.

— Не задушил он его там? — шепотом спросила Даша.

Семен Абрамович тихонько рассмеялся. У Поли стало испуганное лицо.

— Не дури, Дашка! — чиркнув спичкой и прикуривая, сказала Варвара. — Давайте, товарищи, работать. Бездельем мы не ускорим события.

Минут через двадцать Пешнев вышел из кабинета Топорикова. Вид у него был обескураженный. Он мял в руках шапку и горбился. Его встретили вопросительными взглядами. В ответ Пешнев улыбнулся растерянно и грустно. Посмотрел на свои пустые руки, слегка задумался и попросил девочку-практикантку:

— Сходи, голуба, в кабинет, принеси мой чемодан. Позабыл там.

Поля проскользнула в кабинет, тут же вернулась, поставила чемодан у ног Пешнева. Тот ухватил чемодан за ручку, левой рукой всем помахал и направился к двери. Валенки его по-прежнему оставляли сырые следы.

Уже на другой день Пешнев, как ни в чем не бывало, приступил к работе. О том, что с ним приключилось, не распространялся:

— Да так… Задержался по непредвиденным обстоятельствам.

— Ничего себе задержечка — на два месяца, — ядовито прошептала за его спиной Варя.

Позднее она же и дозналась у Топорикова, что Пешнев временно женился на врачихе из соседнего с тем, куда был командирован, района и прожил у нее два месяца. Да он и сам приоткрыл завесу, сказав однажды вечером Даше:

— Какая женщина пленительная! Нелегко было с ней расстаться… — Вздохнул и добавил, как бы оправдываясь: — Вдова! — Строго взглянул на Дашу: мол, не думайте, никого я не обокрал. И она не изменяла воину.

Расспрашивать его о подробностях Даша, конечно, постеснялась, просто головой кивнула.

Никакого взыскания Пешнев не получил, даже выговора в приказе. Во-первых, материал он привез для газеты интересный, правда, не из того района, из которого ждали, во-вторых, попросил один месяц посчитать отпуском за свой счет по семейным обстоятельствам. Варе Косых Топориков сказал:

— Ну что ты возьмешь с беспартийного инвалида? И ведь он очень просто мог бы и бюллетень себе организовать. Тем более, что его Дульцинея… гм! по медицинской части. А он, наоборот, от зарплаты отказался…

Радио, черная тарелка на стене, бормотало круглосуточно. Его никогда не выключали и вроде бы не замечали, занимаясь своими делами. Но вот раздавался глубокий, значительный, всем знакомый, отчетливый и громкий — кто-нибудь успевал мгновенно усилить громкость — голос Левитана: «От Советского Информбюро…» Все замирали, подняв головы от рукописи, на полуслове оборвав разговор, застыв на пороге с гранками в руках. Как в сказке «Спящая красавица», всех поражала внезапная неподвижность и немота, только без сна, наяву. Кончалось сообщение о