Джентльмены и снеговики - Светлана Васильевна Волкова Страница 24

Марик тоже таращился на плакат, мечтательно закатывая глаза.

– Все равно полечу, вот увидишь!

Ниночка кивала, и атласные бантики на ее крохотных пшеничных косичках пружинили в такт кивкам.

– Тебе уже десять. Ты большой – в собачью ракету не влезешь.

– Давай не отвлекайся, пиши!

– Я пишу… – бубнила Ниночка, старательно царапая перышком по тетрадке и пыхтя так, что, казалось, даже Белка и Стрелка с жалостью косились на нее из нарисованного космоса. «На-а-а-жи-и-им – волосяна-а-ая, на-а-а-жи-и-им – волосяна-а-ая!» Перо Ниночку не слушалось, скрипело, плевалось кляксами.

Девочка осторожно накрывала чернильное пятно промокашкой, виновато поглядывая на репетитора.

«Полечу, полечу! – твердил сам себе Марик. – И всем им покажу!»

Что именно и кому покажет, он представлял лишь в общих чертах, но одно было совершенно ясно: в числе «их» был призрачный настоящий папка, который почему-то так долго не приезжал.

И еще Марик иногда думал о том, что вот так живешь-живешь – и вдруг получается, что то, в чем ты абсолютно уверен на сто процентов, оказывается совсем другим, невзаправдашним. Вот человек, которого он всю жизнь называл папой, на самом деле чужой. А он, Марик, носит зачем-то его фамилию. Значит, он тоже не тот, за кого себя выдает? Терзать вопросами родных было бесполезно. Мама с бабушкой Нелей наотрез отказывались называть фамилию настоящего отца: одна ловко уходила от ответа, а вторая шептала о конспирации. А может, они тоже были не теми, кого из себя изображали? Может, у них имена другие? И может, мама не рожала Марика?

Мама заплакала, когда он спросил ее об этом, прижала кучерявую голову сына к своей груди и зачем-то по тысячному разу начала говорить, как она его любит. Ну, любит. И он ее тоже. Но вполне может оказаться, что она выкрала его из роддома. Или нянечки перепутали Марика с ее настоящим сыном, а она об этом не знает. А тот, настоящий сын, живет где-то под другой фамилией и другим именем и даже не догадывается, кто он на самом деле. И он конечно же лучше Марика – небось и отличник, и по физкультуре и пению у него тоже «пять», и когда люди в космос начнут летать, его-то уж непременно возьмут в ракету…

И это непередаваемое новое ощущение не давало Марику покоя. Как будто сидишь в театральном зале, в ТЮЗе например, на чужом месте, лучшем, чем то, что указано у тебя в билете, и ждешь с нетерпением, когда же погасят наконец свет. И спектакль давно уже должен начаться, а всё тянут. И ты искренне аплодируешь вместе с нетерпеливыми соседями: мол, начинайте скорее, заждались! И вздрагиваешь от каждого колыхания портьер у входных дверей, впускающих запоздалых зрителей, и сжимаешься, ловя боковым зрением человеческий силуэт, приближающийся к твоему ряду, и пульс свой ощущаешь где-то под горлом. И чувствуешь себя немножко вором и творишь заклинание: «Мимо! Проходи же мимо!» И стараешься вжаться в кресло, стать маленьким, невидимым. И радуешься, блаженно выдыхая, когда зритель идет к другому ряду. И все нервы на пределе… И какое же блаженное облегчение, настоящее, неподдельное счастье испытываешь, когда гасят свет и, шурша, начинает ползти в сторону пыльный занавес.

…Вот так же ощущал он себя в этом мире – как будто занимал чужое кресло в зале, лучшее, чем было ему уготовано, и вот-вот придет кто-то и сгонит.

* * *

В то утро, двенадцатого апреля, Марик прогулял школу.

Все началось из-за ерунды. Мама убежала из дома очень рано, еще затемно. И хотя парикмахерская, где она работала, открывалась в девять утра, была еще учеба на заочном в текстильном институте, отнимавшая маму у семьи в самые непредсказуемые моменты – то по библиотечным надобностям, то по фабричной практике. Марик в такие дни собирался в школу раза в два медленней.

– Позавтракать не успеешь! – беспокоилась бабушка Неля.

– Ну и пусть! Не хочу твою кашу! Каждое утро одно и то же!

– Да как же без кашки-то, Маричка… – неосторожно начала было бабушка.

Но Марик вскочил из-за стола и принялся шумно собирать тетрадки в портфель.

– Вот тут уже, не лезет! – Он резанул ребром ладони по горлу, наглядно показывая ватерлинию ненавистной каши.

Бабушка Неля разочарованно хлопнула крышкой по кастрюле.

– Вернись, извинись перед бабушкой и все доешь, – не поворачивая головы, спокойно произнес дядя Жора. – И на столе письменном прибери, мама за ним тоже занимается.

«Вот раскомандовался!» Марик раздраженно оглядел ворох альбомных листов, разбросанных вперемешку с тюбиками гуаши, кисточками, карандашами, упаковкой цветной фольги и прочим канцелярским хламом, возвышавшимся сугробом на письменном столе.

– У нас тимуровский сбор перед уроками, мне бежать надо!

Марик спешно натянул через голову школьную гимнастерку и щелкнул пряжкой ремня.

– У тебя плохо со слухом, сынок? – так же спокойно вымолвил дядя Жора.

Марик не ответил.

– В таком случае на голубятню сегодня не приходи! Мне глухие помощники не нужны.

Марик замер. Как раз сегодня он обещал ребятам из класса экскурсию, хотел показать новичка – черно-белого красавца турмана, которому сам дал кличку Спутник. И что он теперь скажет пацанам? Мол, отчим не разрешил? А они ему: мол, чего ты его слушаешь, он же не родной отец!

– После школы – домой. Без голубей.

– А что я ребятам скажу?

– Скажешь правду. Неряха ваш друг Синицкий. Бабушке нагрубил. И кашу не доел.

– Кашу?! – выкрикнул Марик, раздраженно стукнув кулаком по длинной деревянной линейке, торчащей из портфеля.

Та с хрустом разломилась.

– Нет, такой бесячий ты мне точно на голубятне не нужен. Птиц распугаешь, нервоз свой им передашь.

Марик фыркнул, подскочил к сохнущей на подоконнике стенгазете, которую рисовал накануне, сбросил на пол готовальню и английский словарь, прижимавшие углы.

Бабушка Неля вздрогнула от их грохота и испуганно посмотрела на дядю Жору.

– Я знал, что я тебе не нужен! – лез в бутылку Марик. – Всегда знал!

Свернув ватман в трубочку, он рванул к двери, но тут был схвачен за локоть тяжелой дядь-Жориной рукой.

– Ты и впрямь тугой на ухо, сынок. Я же сказал тебе: доешь, убери за собой стол и извинись перед бабушкой. Синицкие никогда хамами не были.

Марик выдернул руку, да с таким рывком, что чуть было не упал. Потом повернулся к бабушке Неле и театрально отвесил ей «мушкетерский» поклон:

– Извини, бабуль, плохого внука.

Зажав портфель под мышкой, он подлетел к двери и с силой толкнул ее коленом.

– А голубятни мне твоей не нужно! – крикнул Марик уже из коридора. – И голубей