Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова Страница 22

дворе? Играет с мальчишками? Чего-нибудь испугался, заплакал? Потихоньку, весь сморщившись, прижав к глазам кулачки, — ведь громко реветь им не очень-то разрешают. Или он сейчас кушает? И заглядывает в тарелку своему маленькому соседу у кого больше осталось?.. Отца, наверно, уж совсем забыл. А писем нету, нету, нету!»

Однако этот замазурка с острым подбородочком и синеватыми подглазницами — в деревне дети выглядели гораздо лучше, — этот комарик в расшлепанных вязаных тапочках с висящими лохмотками, бывал и очень весел, беззаботен, хохотал, кричал, скакал как скворец. Быстрый, тоненький голосок дома и по дороге домой звенел беспрерывно:

— Мама, это зачем? Это из чего сделано? Мама, вон пошел дяденька из вашей редакции!

— Почему ты думаешь, что он из редакции?

— А у него лицо такое.

Чистым, ровным голоском он как-то сообщил Даше:

— Сейчас многие едут на фронт. Зоя Георгиевна, например.

— Да ну? — удивилась Даша, Зоей Георгиевной звали одну из воспитательниц детского сада. — Когда же она едет на фронт?

— Вчера едет. Только она на поезд опоздала.

На другой день Даша узнала, что воспитательница и правда уезжает на фронт дружинницей и опоздала на поезд. Сообщив о Зое Георгиевне, Санька продолжал без промедления:

— А эта тетя, видишь, по другой стороне идет? Тоже поедет на фронт? Она в шинели.

— Эта уж точно поедет, — кивала Даша. — А тебе, Санечка, хочется на фронт?

— Конечно, мне хочется! Очень хочется. Севастополь защищать.

— А не Ленинград?

— Можно и Ленинград, — согласился Санька. — Все наше надо защищать от фашистского об… обтрепья паршивого!

Это они на улице, возвращаясь вечером из детсада, предались беседе. Водворив домой сынишку, Даша возвращалась в редакцию для вечерней работы. Надо бы поторопиться, да уж очень славно было так вот идти и слушать его болтовню. Вроде освежающей ванны для души. Удалось, хвала небесам, купить Саньке валенки. А то его, закутанного в одеяло, возили в детсад и из детсада на санках.

По обочинам дороги высились сугробы, занимая и то место, где полагалось быть тротуару. Приходилось тащить санки по проезжей части и сворачивать впритык к сугробу, если сзади появлялась машина. Санька восседал спиной к движению, лицом к дороге и обязан был оповещать о появлении машины. Он и оповещал, кричал звонко: «Мама, идет!» Вся в поту от усилий, Даша оттягивала санки в сторону. И только успевала их выправить, как снова раздавалось пронзительное: «Иде-от!» Как-то Даша рассердилась на сынишку. И двух минут не прошло, как вытащила она санки из сугроба, повезла их дальше, как прозвучало торжествующее:

— Опять идет! — Из последних сил Даша рванула в сторону, а Санька спокойно, значительным тоном добавил: — Только не машина, а Сарра Марковна.

— Я тебя отшлепаю! — пригрозила Даша. — И сильно отшлепаю. Ты что же, не понимаешь, что Сарра Марковна не может нас задавить?

А Сарра Марковна, молоденькая воспитательница, все слышавшая, уже подбежала и со смехом взяла веревку из Дашиных рук:

— Передохните! Я повезу этого проказника.

Могла бы, конечно, и Верочка забирать Саньку из детсада. Но после того как рассеянная девчонка дважды выронила брата из саней и, не заметив, что сани пустехоньки, уплелась дальше, а Санька валялся в сугробе и орал — закрученный в одеяло сам он выбраться не мог, — после такого недогляда Даша боялась поручать дочери забирать из садика малыша. Второй раз проруха получилась у Верочки прямо при Даше. Вместе они зашли за Санькой. Волокла санки Верочка, а Даша шла в задумчивости. Что-то Санька притих, не болтает? Глянула в санки и обмерла: нет в них ребенка! А Верочка идет себе вперед.

— Сто-ой! — завопила Даша. В испуге кинулась обратно и обнаружила Саньку в сугробе: барахтается, увяз по самые плечи, упал лицом, и крика не слыхать. И ведь шел снег, могло бы и совсем засыпать!

— Ты что же, не чувствуешь, что санки стали легкие, что нет в них никого? — бранила она дочь. — А если б в сумерках машину случайно занесло в сугроб… прямо на Санечку?

Верочка молча хмурилась. Даша испуганно вглядывалась в лицо дочери… Конечно, она жалела своего малыша, но за дочь страдала до серцебиения, по ночам обливалась слезами.

Высокая, тощенькая, прозрачненькая, хоть и не имела уже дистрофического вида, была Верочка какая-то медлительно-вялая и, главное, вся в себе: без конца о чем-то думала замкнуто и отрешенно. На ногах у нее часто высыпали небольшие фурункулы — последствие дистрофии, — мучившие многих подростков, перенесших блокадную зиму. Верочка ходила в поликлинику на процедуры, всякие УВЧ, фурункулы заживали, а потом возникали снова. Представляя себе, как дочка высиживает в поликлинической очереди, уныло сгорбившись над раскрытой книгой, всегда голодноватая, усталая от худосочия, Даша вся сжималась от жалости. Способная девочка, училась Верочка неважно: и пропускала много из-за фурункулов и простуд, и усердия не проявляла. Читала чрезмерно много, до головной боли. Замкнутая, была она в то же время упрямая, тихо-строптивая. Замолчит, заугрюмится, слова от нее не добьешься и не распознаешь, что ее сейчас-то, в данный момент, ранило. А не распознав, как помочь, чем утешить?

Всегда было у них в семье двое веселых, смешливых, открытых — сама Даша и Санька — и двое замкнутых, склонных к меланхолии и даже пессимизму — Петр и Верочка, папа и дочка. Блокада усилила и закрепила в девочке эти черты. Вдобавок ей, слабосильной, приходилось тяжело работать: колоть дрова, мыть пол, за чистоту которого бабка готова была в клочья разорвать — и что, черт возьми, за мания с этим полом! А когда жили на окраине, то и воду Верочка носила из колодца, если Даша не успевала запасти. Ведь работала она с утра до ночи, а домашняя возня не могла ждать.

И так девочке жилось несладко, а тут еще бабка, Варина мать, ее донимала. Злая, прижимистая, жадная старушонка. По вечерам Верочка шептала матери, оглядываясь на дверь, что вот опять бабка за ней следила, когда Верочка спускалась в подпол, не нагребла ли та бабкиной картошки.

— А у самих три четверти подпола забито, — осуждающе, но и с ноткой зависти шептала девочка. — Еще на год хватит. И яйца в лукошке пересчитала, я видела…

Выражение лица дочери, ее шепот, оглядка на дверь причиняли Даше боль.

— Так ведь она старая, не обращай внимания, — уговаривала она дочку. — Шут с ней!

А про себя ругалась: «Что за дрянь старуха! Жадина! Варя совсем не такая». Но пожаловаться Варе на ее мать Даша, конечно, не могла. Работает Варвара как вол, устает. И кроме того… вдруг обидится, еще с квартиры попросит…

Жестковата она была, Варвара