Хороша ли для вас эта песня без слов? - Сергей Евгеньевич Вольф Страница 2

Подобных историй со мной происходит тьма, ну, честно говоря, не тьма, конечно, но достаточно много.

Тогда, на этой пустоши (уже вечерело) я и не сомневался вовсе, что мне надо добрести до залива. Он был не рядом; я пошел, довольно-таки даже быстро, по заболоченной земле, по лужам, по скользкой, в грязи, траве, мимо каких-то прогнивших ящиков, жестяных банок, раскуроченных лодок, ржавых сеток каких-то, проволоки; что-нибудь то и дело вцеплялось мне в джинсы, несколько раз я скользил, падал… я шел быстро.

Наконец я остановился возле самой воды. Все было серым кругом, чуть более светлая вода, с длинной, рябой от легкого ветра, розовой закатной полосой. Иногда, но не в заливе, а в лужах за спиной, раздавались маленькие всплески, какие-то всхлипывания. И опять тишина. Никого не было. Вроде как перышко или кусочек поролона медленно плыл вдоль берега метрах в двадцати от меня. Не глядя, я нащупал ногой щепку, нагнулся, поднял ее и швырнул подальше в воду. Плюх. Круги по воде. Мелькнула перед глазами какая-то маленькая черная птичка. Щепка тихо тронулась по течению. Я глядел, как она медленно уходит влево от меня, немного удаляясь от берега. Иногда она почти исчезала в набегающей ряби, снова возникала, уже менее различимая вдалеке, потом опять скрывалась. Постепенно она таяла в полутьме, едва различимая. Наконец и вовсе исчезла. И тут же я почувствовал: все, баста, дело сделано, — и успокоился. Будто действительно сделал какое-то важное, необходимое, давно задуманное дело. Ну не смешно ли?!

Засыпая, потом я опять видел залив и медленно плывущую по нему мою щепку, окруженную почему-то бледным зеленовато-фиолетовым сиянием. Вдруг громыхнул цирковой джаз-оркестр, мелькнуло лицо клоуна, акробаты под куполом в свете прожекторов, остро так, как неожиданная вспышка, лицо девчонки в трамвае, когда я возвращался, — и сразу я уснул. Утром ее лицо я уже не мог вспомнить никак, как ни старался. Разве что помнил, как ясно оно мелькнуло на моем внутреннем экране перед сном.

3

Он сказал мне (а сам небрежно так стал царапать ногтями молнию на моей куртке).

— Странно, — говорит, — как это ты прошел мимо моего внимания.

Сказал утвердительно, но все равно получалось, что как бы спросил. Будто, видите ли, я знаю, почему я прошел мимо его внимания, тем более что я мимо него вовсе не прошел: мы тыщу раз виделись. Но что-то ответить мне было нужно, не молчать же. А меня всего потряхивало. От ненависти, от страха? Нет, в этом я тогда разобраться не мог. Да и сейчас не могу. Конечно, потряхивало и от того, и от другого — но от чего больше? Хотелось бы, чтобы страха было поменьше, тютельку, капелюшечку, но тогда почему от ненависти я слабею?

Кое-как, через силу, скорее всего, неубедительным каким-то голосом я произнес вроде бы верный текст.

— Вчера еще, — говорю, — я был малозаметен. Внезапно подрос, за одну ночь.

— Да-а? — Ехидно так улыбаясь. — Будто бы? Ну ничего, ничего, ты подходи ко мне, не стесняйся…

Бог ты мой, сколько замечательных ответов есть на эту его фразочку! Мол, что там, не в стеснении дело, лень просто. Или — еще лучше! — ах, ах, я так стесняюсь, так стесняюсь, что это, видно, уже до гроба и вряд ли я когда-нибудь подойду. Но я сказал бестолково, явно нервничая и довольно грубо, неумно:

— Не верти-ка ты мою молнию, не ты покупал.

Проявил характер, нечего сказать. Только потому, что я ляпнул вовсе не то, что следовало бы, я не очень-то и обрадовался, заметив, что он маленько опешил.

— Ну-ну-ну, — замямлил, — какой обидчивый! Из молодых, да ранний. Ну, ты не стесняйся. Стесняешься ведь, а? А самому охота подойти? Ты подходи.

Он явно заторопился, толкнул меня легонько ладошкой в лоб и, резко повернувшись, поплыл вразвалочку на своих тощих ногах. Здоровый, лоб; мне говорили, ему пятнадцать. «Подходи», видите ли! Да?! Не больно-то и хотелось. У вас своя компания, а у нас — своя.

— Боже! Бледный-то какой! — говорит, ощупывая меня мама Рита. — Чего это ты, ангел мой?

— Всё твоя картошка, — говорю я и ставлю на пол кухни пять кеге картошки, за которой, естественно, как и всегда, был командирован я, — за свой счет, без оплаты, без ласки, без любви, за просто так, сам виноват: лет этак с девяти полюбил помогать родителям; между прочим, думаю, мог бы вполне огреть этого Стива во дворе картошечкой, по головке — тюк! — и все дела.

Мама Рита, обняв меня за плечи, раскачивает меня из стороны в сторону.

— Аристократическая бледность, — говорит, — чувствуется порода. Дед по отцовской линии как-никак солистом хора был. Искусство!

— Я в отца, что ли? — говорю я. Эта старая такая наша игра. — В папочку?

— Ну, — говорит мама Рита. — От меня, ты похоже, взял характер. Я как-нибудь подсчитаю на компьютере твою энергию. Бьет через край. Кстати, Алла Георгиевна звонила.

— Успела уже?!

— А как же: три троечки у тебя плюс две двоечки. Не очень-то приятно как факт, да и выслушивать тоже. Как-никак я программист, она знает к тому же об этом. Стыдно.

— А чего она? — говорю. — Чего звонить-то? Есть же родительские собрания.

— Любит тебя. Заботится. Хочет, как лучше. Как быстрее их исправить.

— А на Митьку нашего жаловалась?

— Ну-у… По-прежнему ведь не на что. Полукруглый отличник. Я его за это щажу, вот что, потому именно ты и ходишь за картошкой.

— Ну, мам, это не логично. Ты же у нас умница. Ты же понимаешь, что эти двойки существуют только, так сказать, по ходу дела. Потом они исчезают: я сам не последний дурак, да и учителям они невыгодны. Так что эти двойки вполне хиленькие, нежизнеспособные, до конца четверти не доживают.

— Логично. Но они-то и организуют твои тройки в четверти. Эти двойки.

— Верно. — Я при этом пожимаю плечами. — А что тройки? Подумаешь? Нормальный человек обязан иметь пару троек или, скажем, три штуки, — это естественно.

— Меняем тему. Наш папаня забыл на концерт бутерброды и термос.

Я молчу. Вваливается Митька, мой старший брат, наша куколка. Вваливается тихо, аккуратно. Жутко, как всегда, сосредоточен.

— Так вот что, киса, — мама Рита как бы не замечает Митьку. — Бутерброды и термос, понял?

— А этот почему? — Я тыкаю пальцем в Митькину сторону.

— Ах-ах-ах! Что за ханжество? Сам небось рад, что можно по улице поболтаться заодно.

— Ну