Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова Страница 19

Даша поглядела вслед саням, вздохнула, взгромоздила на спину мешок, в руку взяла чемодан:

— Жди тут, Верочка, с Саней, с одеялами.

Навьюченная предстала она перед изумленной вахтершей, сбросила на пол поклажу, сходила в переулок за детьми. Когда все ее одушевленное и неодушевленное имущество оказалось при ней, предъявила вызов. Переночевали они тут же в вестибюле, на одеялах, напоенные чаем и чем-то сердобольно накормленные…

До чего же загадочная штука — память! Почему вспоминается именно это событие? Были же — и в тот же отрезок времени — и другие, несомненно более значительные, более важные. А вот поди ж ты — видятся как в тумане, о них скорее просто знаешь, умом помнишь, что они были. Но не видишь их отчетливо, стерлись, сплылись со многим другим в жизненном потоке.

Тот дяденька, чью должность она спутала в репортаже, так и стоит перед ее мысленным взором — в кургузом своем пиджачке, пожилой, взъерошенный, желчно-свирепый.

— Вы сотрудник газеты? — Вопрос прозвучал как удар бича, которым на удивление ловко щелкают сельские пастухи.

— Да.

— И это вы давали репортаж о вчерашнем заседании?

— Да, я.

— Вы допустили грубейшую ошибку! — Бледные ноздри раздулись, голос задрожал от негодования. — Я требую немедленного опровержения!

— Какую ошибку?

— Вы написали, что я зампредседателя колхоза, а я — председатель! Требую опровержения! В завтрашнем же номере!

— Как ваша фамилия? Какой колхоз? — Даша записала в блокнот данные, которые он сообщил ей высокомерным и презирающим ее, Дашу, тоном. — Я скажу редактору о вашем требовании.

Очень, помнится, она тогда удивилась: как он нашел ее в такой массе народа? Наверно, десятки людей расспросил. Шло совещание животноводов, и самый большой дал Дома культуры был полон. А она такая неприметная, ничем не примечательная. Недаром много раз ее принимали за «свою». На совещаниях строителей, финансистов, педагогов, работников молочной промышленности сидящие рядом часто спрашивали: «Вы ведь из соседнего района, верно? Помнится, я вас видела на той неделе». Впрочем, судя по его настырности, дядечка этот, должно быть, сразу сунулся «за кулисы», в корреспондентский пункт, может, и провожатого себе потребовал, чтобы ее указали.

Заскочить в буфет, сжевать бутерброд, а если удастся, прихватить что-нибудь ребятам — кто-то сказал: яблоки недорогие продавались — она во время перерыва уже не успела.

Стрелки настенных редакционных часов, отличавшихся странным утробным боем, от которого все вздрагивали, приближались к полуночи, когда Даша нога за ногу, невольно замедляя шаги, поплелась в кабинет редактора.

Только что, тщательнее обычного, сверив со стенограммой свои записи (фамилии и должности, черт возьми!), она продиктовала машинистке репортаж в завтрашний номер. К счастью, дежурила Софочка, а не толстая Фиса, которую и днем-то клонит ко сну, и Даша приноровилась диктовать прямо из блокнота, сама себя редактируя на ходу. Управились быстро. Даша торопливо съела кусок хлеба, прихваченный из дому, запила водой из графина. Обычно хлеб из дому она не брала, а сегодня сунула кусочек в портфель: как чувствовала, что перекусить не удастся. И ведь еще предстояло ждать на бора.

Несмотря на поздний час, редактор был на месте. Дверь кабинета, по-всегдашнему, открыта настежь. В дверном проеме Даша видела редактора, как на картине в рамке.

Степан Матвеевич сидел за столом и что-то писал левой рукой. Правое плечо его было вздернуто, сразу от плечевого сустава — ровная плоскость, рукав плотно прилегает к туловищу, конец рукава засунут за пояс гимнастерки. В свете настольной лампы поблескивал высокий лоб с залысинами (по одному этому лбу нетрудно догадаться об упрямстве и непреклонности нрава его владельца). Глубокий шрам прорезал скулу, щеку, челюсть, стекал под воротник. И как он жив остался при таком ранении? Ведь еще и нога покалечена, прихрамывает сильно. А все равно держится прямо, высокий, худой, как та палка, на которую он опирается при ходьбе.

Даша смотрела на редактора и не могла заставить себя переступить порог. Вот скажет про ошибку, и — начнется…

Она знала, без малейшего в том сомнения, что Степан Матвеевич — прекрасный человек, убежденный коммунист, широкомыслящий, не мелочный, прямой и в глубине души очень добрый. Шли и шли ему письма от товарищей-фронтовиков, от ставших фронтовиками сотрудников редакции, где работал Топориков уже полтора года. Один бывший газетчик позабыл его фамилию, помнил только, что имеет она отношение к топору, и написал на конверте «Топорищеву-Обуховскому». Хохотал Степан Матвеевич громоподобно, по-мальчишески открыто, и страшный шрам, перечеркнувший лицо, багровел ярко, будто свежий. Упорство и сила воли редактора поражали Дашу. В пожилом уже возрасте — было ему за сорок, — перенеся не одну тяжелейшую операцию, имея инвалидность, работать неустанно с утра до ночи, выучиться писать левой рукой и читать, читать каждую свободную минуту для пополнения своего среднетехнического образования. Да кто бы другой на такое способен? Даша безмерно уважала редактора и восхищалась им. И, вдобавок ко всему, очень жалела.

Как-то Даша спросила Варвару Косых!

— А жена у нашего главного есть?

— Нету, — ответила Варвара.

— И не было? — удивилась Даша. — Ведь лет-то ему уже немало.

— Была, — вздохнула Варя. — Красавица, говорят. Вот когда лежал Степан в госпитале целых полгода… То ли живой будет, то ли нет, то ли зрячий, то ли слепой… ходить сможет ли? Ранения-то какие у него! Вот она тогда и вышла замуж… за другого, да с ним и укатила куда-то.

Даша охнула от жалости.

Восхищаясь и сочувствуя, Даша в то же время боялась Топорикова до противной дрожи в коленях. Не столько его самого, сколько его гнева, а главное, крика. Шрам на лице Степана Матвеевича багровел не только от хохота, а и от оранья. Орал же Топориков на сотрудников так, что звенели оконные стекла, пошевеливаясь в рамах, замазанных от лютых морозов на совесть. Был Топориков отчаянно, неистово вспыльчив. Наверно, сроду таков был его характер, а тяжелые испытания и непреходящее мучительное сожаление — он, боевой офицер, живет под чистым небом Алтая в то время, как гибнут на фронтах тысячи, — все эти физические и нравственные муки характер его не улучшили. Не давая ни в чем поблажки себе, не спускал он и окружающим. Ошибки сотрудников приводили его в бешенство. Громогласные угрозы так и сыпались: «Не потерплю разгильдяйства! Я вам покажу! В следующий раз выгоню в два счета!» Отдавался гневу он самозабвенно и за дикий свой ор никогда не извинялся, только, внезапно стихнув, будто отрезав крик, посматривал украдкой на всех кротко и виновато. Все терпели отчитку с подчеркнуто смиренным видом, — мол, осознаю свою вину, — но, в сущности, вполне хладнокровно. А для Даши этот