Вспоминая Вегас - Анна Константиновна Северинец Страница 14

шаги кучера и охраны, знаю, когда солнце остановится на красной розе моего ковра, а когда переберется на зеленый лист, и даже если солнца нет, я знаю, где оно было бы в эту самую минуту. Я не знаю, как живут люди снаружи, но думаю, что хуже нашего, потому что у молочницы бывают красные от слез глаза, а кучер нередко тяжело вздыхает.

Конечно, лучше нашего живется Мауриньо – наверное, он сам ездит по свету, собирая товар в свою лавку, а даже если не ездит – я бы на его месте не ездила, – то в его лавке можно провести всю жизнь и не соскучиться.

Эмми, а когда ты ездишь в город, ты замечаешь по пути что-нибудь необычное? Или кого-нибудь необычного?»

«Дорогая Эбби, что ты имеешь в виду, когда говоришь о необычном? Для меня в городе необычно все. Там люди не сидят в башнях – они там ходят куда хотят, делают что захотят, встречаются друг с другом, обнимаются, рожают детей. Этого я вижу там достаточно – пеленки на балконах, дети на обочинах, они катаются на деревянных палках и думают, что это лошади.

Но если учесть, что жизнь в нашем городе, насколько я ее помню, самая что ни на есть обычная, если смотреть на нее человеческими глазами, то самое необыкновенное, что там случается, – это один день в году, в который четыре черные кареты с плотно занавешенными окнами с перерывом в два часа проезжают, громыхая по булыжной мостовой, заворачивают во двор к Мауриньо и мчатся обратно, нигде не останавливаясь.

Думаю, это очень важно – знать своих мать и отца. Кто мы, как не сумма их достоинств и недостатков? Неужели в нас с тобой есть еще что-то, кроме того, что мы получили от отца и матери? В нас – ровно пополам их крови, их характеров, их внешности. В нас – их воспитание, их взгляды на жизнь. Няньки были слишком равнодушными, чтобы научить нас чему-то сверх, книг мы читали мало. Откуда, Эбби, в нас возьмется что-то, кроме отца и матери? Думаю, если бы могли общаться с тобой так же тесно, как общались в детстве, мы бы знали наших родителей намного лучше.

Еще я помню, что в тот день к отцу в кабинет приезжала какая-то женщина. Я как раз сидела там в большом кресле, это было раннее утро, мы еще не успели подраться с тобой, и она положила отцу на стол большой перстень с огромным черным камнем, отец изменился в лице, обернулся ко мне – и осторожно вывел меня из кабинета. Тут я встретила тебя, мы побежали играть, что-то не поделили, и я оказалась в зимнем саду. Жаль, что ты ничего этого не помнишь. Сегодня мне особенно грустно, Эбби. Прощай».

* * *

Если честно, я совсем забыла, что там писали и что читали люди в Средние века. Кажется, там были трубадуры, рыцари и странствующие монахи, и каждый из них выбирал себе какой-нибудь объект поклонения, и ставил его на пьедестал, и бродил вокруг с гитарой. Еще были летописцы – они мне нравились куда больше, потому что старались ничего не придумывать. Впрочем, каждый из них, так же, как и я, всегда стоял перед соблазном написать историю так, как она виделась с данной конкретной лавочки под данным конкретным окном – а разве могло быть иначе? Каждый из них считал, что все завихрения времени и пространства центруются именно здесь, за окнами вот этой вот кельи, и то, что происходит здесь, это события, а то, что происходит где-то там, это их причины, следствия и отзвуки. Попробуй докажи какому-нибудь тогдашнему австралийскому летописцу, что все то, что происходит на его странной земле, населенной хвостатыми кенгуру и твердокаменными броненосцами, вообще не имеет никакого отношения ни к великому переселению народов, ни к падению Римской империи, ни к гуннам, ни к Атилле и вообще никогда и никому на этом континенте толком не будет интересно. Разве поверил бы в это австралийский летописец? Вся европейская суета, знай он о ней, показалась бы ему ничего не значащей ерундой – как и нам кажется ерундой все, что происходит не с нами.

Сейчас нам кажется, что времена тогда были тяжелые, темные и злые: человека считали сосудом греха, его мечты и стремления – происками дьявола, тело – бременем, и если тебе хотелось счастья, то нужно было запереть себя в какую-нибудь подходящую башню, очень глухую и очень неприступную, и ждать там смерти, за которой следовала – если будешь себя хорошо вести – жизнь вечная. Так показывали нам жизнь средневековые писатели – а откуда еще мы можем знать о ней правду, как не из книг? Фотографий не было, рисунок и живопись были еще очевидно неправдивы, может, и литература врала, да как тут разберешь? Вот я смотрю на старинную гравюру: и люди на ней коротконогие и большеголовые, и собаки на собак не похожи, и дома размером непонятным, а мне ведь есть с чем сравнить – вот они, люди, пусть себе в других костюмах, вот они, собаки, вот дома, все не такое. А с чем сравнить людские поступки или чувства? Может, они и вправду прыгали на коней, надевали на голову тяжеленные шлемы и мчались куда глаза глядят на подвиги во имя Прекрасной Дамы, а та сидела себе в башне и вздыхала двадцать лет, поглядывая время от времени на засохший цветок в рукописной тяжелой, кожей переплетенной, книге.

Ох уж эта платоническая любовь средневекового романа. Одни только вздохи и стихи. Неужели так и было?

Летописцы шепчут нам на ушко: очень вряд ли. Человек жил себе как жил, когда хорошо, а когда плохо, когда совершал добро, а когда и зло, иногда называл первое вторым и второе – первым, и когда, например, ревностный католик в День святого Варфоломея брал самый острый нож, тот самый, который обычно употреблялся для разделки свинины, и шел резать соседа-гугенота, он был уверен, что творит добро – самое настоящее, с самой большой буквы. Потому что зарезать иноверца, упорствующего в своей неправильной, перекореженной с боку на бок вере, это ли не благое дело, оттого еще прекрасное, что, исполняя его, ты рискуешь жизнью, потому что гугенот – он ведь будет защищаться.

Или вот сжечь на костре ведьму. Почему это плохо? Она насылает на город чуму и проказу, колдует на неурожаи и засуху, из-за нее голодают старики и умирают дети, а в соседней деревне недавно ведьму сожгли, и уродилась такая пшеница – ярмарка неделю торговала, не все продала. Так неужели же мы пожалеем какую-то ведьму, никчемную девку,