Хороша ли для вас эта песня без слов? - Сергей Евгеньевич Вольф Страница 14

10

Я сказал:

— В конце концов, не очень-то я и виноват, а может, и вовсе не виноват, скорее всего, это просто наследственность, я весь в тебя.

Она говорит:

— Это все разговоры в пользу бедных.

Я ответил ей, вроде бы, вполне резонно:

— Ничего подобного. Чего от меня требовать, если иногда проявляется мой взрывной характер? У тебя же взрывной характер?

— Ну и логика, — говорит. — Надо стало — и давай подстраиваться под мой характер. С таким же успехом, по твоей логике, можно подстраиваться и под отцов характер, ан нет, сейчас это тебе невыгодно.

— Не «невыгодно», а не логично, — говорю. — У него не взрывной характер (да уж, вздохнула она), а у меня взрывной. И у тебя взрывной. Где же мне искать наследственность? Что я, не помню, что ли, эту историю?

— Какую еще историю?

— Ну, с котенком.

— Ох, да пропади она пропадом. Она с твоей и рядом не лежала.

— И ничего подобного, очень даже лежала. Ты думаешь, я не помню? Тебе, значит, было одиннадцать лет, и ты увидела случайно, как ваш учитель географии мучает котенка, ведь так?

— Да, так, ну и что?

— Нет, я в том смысле спрашиваю, не путаю ли я чего. А так-то, я уверен, я все помню. Ты подняла на ноги всю школу, ходила и всем говорила, что он типичный мучитель, или вроде того. Ты же никому покоя не давала, и дирекции, и учителям. Уволили же его в конце концов? И за что уволили? Даже не за то, что педагог, а мучает животных, а из-за того, что ему уже проходу не было, во всех школах вашего городка знали, какой он человек. Ему, кажется, вообще пришлось уехать из вашего городка — работы-то ему не давали, раз он такой заметный.

— Так, — сказала мама Рита. — Теперь вывод.

— А то и вывод, что ты — характер особый, а яблочко от яблони…

— Нет, надо же сравнить такое! Я выступила в защиту животных, а точнее, даже не за животных, а против гнусностей в самом человеке. А тебя приводит домой (хорошо, что еще домой, а не в отделение) милиционер. За что? Он (то есть ты), видите ли, заставил съесть порцию грязного снега несчастного пятиклассника, мальчонку младше себя.

— А за что? — говорю. — За что он его заставил есть снег? То есть я.

— Этот пятиклассник во дворе, видите ли, позволил себе дернуть за косичку вашу Нинулю. Да это вообще детские шалости. Обычные. Да она, может, ему просто нравится, а как это выразить по-другому, он не знает. У детей это часто: нравится девочка — надо ей язык показать или ножку подставить. Эко диво!

— Да-а, — сказал я. — Не ожидал.

— Чего не ожидал, ну чего не ожидал-то?

— Будто нет другого взгляда на такие вещи. Да сама же вечно твердишь нам о пристойности, о человеческом отношении к женщине.

— Вон куда загнул!

— Ну и загнул. Нинуля новенькая, Нинуля девочка. А он хам. Мелюзга поганая, пятиклассник, а уже хам.

— Да? А мне приятно слышать? Он, говорит милиционер, сын-то ваш, да ты сам все слышал, и говорит тому: ешь, ешь снег, ешь грязный снег, а сам держит его за край пальто и за воротник и тычет носом в черный сугроб. Виданное ли дело, Егор?!

— А что бы ты хотела?

— Ты же над ним издевался, ты его унижал.

— Вот именно. А я считаю, что это именно он ее, как девочку, унижал. Если бы я ему мораль прочел или бы заставил извиниться — это маловато рядом с его проступком. Пусть я его унизил, но он будет помнить, что его ждет, если он себя, гад, будет так вести.

— Ты считаешь, — говорит, — что все поровну получилось: сколько он Нинуле, столько и ты ему, да?

— Да.

— А я считаю, что с твоей стороны этого получилось многовато, так сказать, с верхом. Боюсь, что твой пятиклассник, особенно если ему Нинуля нравится, запомнит не то, как он себя вел, а то, что над ним издевались. И еще…

— Что же — еще? — говорю.

— Загляни-ка в себя, на всякий случай, голубь мой. Вспомни-ка, да поглубже загляни, что у тебя за настроение тогда было. Не лучшее, может быть, а? Может быть, оно было, как ты выражаешься, поганое, а? Когда ты его мучил.

Я задумался и честно сказал, да, оно было плохое, это настроение, оно было поганое.

— Дальше я не настаиваю, — сказала мама Рита. — Дальше думай сам. Не исключено, что в тебе была лишняя отрицательная энергия и ты этому пятикласснику подарил кое-что за Нинулю (на это «за» она нажала, как, впрочем, и на последующее «от»), а также кое-что от себя. Как бы вот мне, Егору Галкину, плохо — пусть и тебе будет плохо. Некий излишек своего «плохо» подарил. Покопайся-ка в себе.

Вообще, весь этот разговор с мамой Ритой, ну, ту его часть, которую я здесь изобразил, я провел уже с легкой почти душой, она, мама Рита, помягчела. Самое же начало его, вскоре после того, как обожаемый товарищ милиционер приволок меня домой (впрочем, он меня не волок, раз уж я сам смиренно и спокойно назвал свой адрес), — самое же начало этого разговора было малоприятным: учусь я чрезвычайно средне, занятия изящным рисунком меня отнюдь не облагораживают, может быть, даже мешают моим занятиям школьным, вечно я где-то — неизвестно, где еще, — болтаюсь. Не исключено, что по темным дворам, и — нате вам — издевался над человеком, который меня и младше и послабее.

Словом, вначале она крепко за меня взялась, и я долго, иногда только похмыкивая, ждал, когда она избавится от лишнего жара, чтобы мне хоть что-то сказать в свою защиту. Мне предпочтительней было, само собой, перевести весь разговор, так сказать, «в плоскость» (мама Рита) спора, хотя, честно говоря, спорить с ней было трудно, она умела здраво рассуждать и главное — с годами приучила меня вот к чему: уметь слушать в споре своего собеседника и особенно — все время следить за тем, не пытаешься ли ты сам, одержимый в споре своей идеей, подгонять логику под эту идею и возражать своему противнику в споре только потому, что возражать надо, хочется, не считаясь как бы с его доводами.

Представляю, каково было людям вокруг нее, когда она была еще девчонкой моего возраста, жила в малюсеньком городке, как теперь, говорят «в средней полосе России», полдня, если не