Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков Страница 53

И качнул головою так, точно его мстительно ударила тяжелая невидимая рука».

В цикле «Жалобы» Горький останавливается на характерах странных и несуразных, которые к тому же оказываются выбиты из привычных условий жизни отгремевшей только что революцией. Здесь и адвокат, который сводит странную дружбу с жандармом и дает ему выговориться, раскрыть свое понимание истории, разворачивающейся на его глазах. Здесь и бывший ремесленник, живущий в Италии и на плохом итальянском заказывающий себе «уну бутылью». Здесь и отягченный бременем власти урядник, из широкой груди которого повествователь наблюдает «кошмарное истечение нелепой русской тоски». Но все эти люди, совершенно разные по своему социальному положению, общественному статусу, уровню образованности и начитанности, парадоксально объединяются общим недоумением относительно характера русского народа и его исторических перспектив. Мало того, все они неожиданно противопоставляют себя народу и задумываются над перспективой преодоления той пропасти, что обнаружилась между ними и народом. Каждый из них на своем уровне пытается осмыслить результаты первой русской революции и приходит к весьма неутешительным умозаключениям. В контексте тех лет герои «Жалоб» подключаются к проблематике сборника «Вехи», авторы которого на себя, на русскую интеллигенцию, возлагают вину за трагические результаты случившегося: «революция есть духовное детище интеллигенции, а, следовательно, ее история есть исторический суд над этой интеллигенцией»[94]. Именно интеллигенция своим хождением в народ, желанием передать ему грамоту и просвещение одновременно передала ему идеи социализма, привела к нему «призрак коммунизма», который бродил по Европе уже более полувека и только в России нашел для себя плодородную почву.

Кажется, что к суждениям безымянного офицера, жандарма, адвоката могут присоединиться Гершензон, Иванов, Струве. Все авторы «Вех» трагически воспринимают разобщенность двух слоев русской нации. «Сказать, что народ нас не понимает и ненавидит, значит не всё сказать. Может быть, он не понимает нас потому, что мы образованнее его? Может быть, ненавидит за то, что мы не работаем физически и живем в роскоши? Нет, он, главное, не видит в нас людей: мы для него человекоподобные чудовища, люди без Бога в душе…» – пишет М. Гершензон. По его мысли, до 1905 года это противостояние не было столь очевидным. «Мы даже не догадывались об этом. Мы были твердо уверены, что народ разнится от нас только степенью образованности… Что народная душа качественно другая – нам это и на ум не приходило»[95]. Именно он острее всех ощущает трагизм и неизбывность конфликта и, что самое страшное, его неразрешимость. «Между нами и нашим народом – иная рознь. Мы для него не грабители, как свой брат, деревенский кулак; мы для него не просто чужие, как турок или француз: он видит наше человеческое и именно русское обличие, но не чувствует в нас человеческой души, и потому он ненавидит нас страстно, вероятно с бессознательным мистическим ужасом, тем глубже ненавидит, что мы свои. Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, бояться его мы должны пуще всех казней власти…»[96]

На своем, доступном им уровне, философствуют и герои «Жалоб», противопоставляя себя народу, ужасаясь его лицу, открывшемуся в русской революции. «…Теперь, когда народ показал нам себя, – поняли вы, что мы знаем эту Россию и этот русский народ лучше, чем вы?» – спрашивает жандармский офицер у адвоката. «Очень беспокойно в народе стало. (…) Раньше, до пятого года, поглядишь на человека – насквозь виден, а теперь – нет! Теперь он глаза прячет, и понять его трудненько…» – размышляет бывший ремесленник, теперь мелкий купец, пробующий себя в торговле иконами в Италии. «Как – чего испугался? – удивляется он вопросу повествователя. – Все испугались, и причины для того были, когда окрест города мужичок, знаете, нахмурился и попер без разумения на все законные преграды…» «Я – чужой своим людям, – сетует офицер, не в силах понять причину разлада. – Мы – люди разных племен по духу, они – солдаты, я – их начальник, больше ничего. Я их не понимаю, они – меня, нам друг друга не жалко, мы – сказать правду – не любим и немножко боимся друг друга».

Уже значительно позже, в 1933 году, Горький так осмыслял этот период своего творчества: «“Лето”, “Мордовка”, “Романтик”, “Сашка” (“Легкий человек”) можно считать набросками к “Сыну”, и они показывают, что с “Сыном” я бы не сладил. Так-то».

«Люди пегие – хорошие и дурные вместе», – говорил Лев Толстой. «Естественное состояние человека – пестрота», – будто бы вторил ему Горький, пестроту эту, однако, трагически переживая. Истоком этих переживаний была продуманная и последовательно отстаиваемая гуманистическая система взглядов писателя.

Когда мы говорим о гуманизме Горького, то понимаем его не в обыденном, бытовом смысле этого слова, как доброту к людям, но как систему философских взглядов на мир, которая исключает наличие над человеком высшей силы. Гуманизм есть философская система, которая ставит человека на место Бога. Человека слабого, обреченного болезни и смерти, несвободного от порока, от зла, человека несовершенного и противоречивого. Горький всю жизнь искал такого Человека. Но Горького, великого художника, не отпускала мысль о том, что поиски такого Человека обречены на провал. Тщетность его поисков, осознанная уже в середине первого десятилетия XX века, выразилась в блестящем афоризме писателя, который мы уже приводили: «В наше время очень много людей, но совсем нет человека!»[97] И сколько ни искал он Человека, после поражения революции 1905–1907 годов, находил лишь людей, прекрасную портретную галерею которых он оставил в повести «Лето», в рассказах «Романтик» и «Мордовка» и цикле «Жалобы». Но Человека среди них не было.

Опыты монографического анализа

Как устроена повесть Максима Горького «Жизнь Клима Самгина»

Читателя «Жизни Клима Самгина» ждет знакомство с неожиданным и удивительным миром. Он станет свидетелем русской жизни в ее исторических, культурных, социально-бытовых подробностях, важных и незначительных, национально-значимых и частных. «Пестрая панорама десятилетий», как говорил Луначарский, охватывающая период с 1880-х годов до середины второго десятилетия XX века, развернется перед ним. Он станет свидетелем частной жизни людей, окунется в их любовные переживания, увидит расстрел 9 января и баррикады первой русской революции 1905 года, побывает на радении сектантского «корабля», посмотрит на спектакль с ловлей в пруду несуществующего сома, который разыграют крестьяне перед господами, приехавшими в деревню, застанет начало Первой мировой войны, познакомится с реакцией русской интеллигенции на сборник «Вехи»…