Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Ангер Лиза Страница 284

На этих ботинках есть и то и другое.

Кровь оленя?

Труманелл?

Фрэнка Брэнсона?

Я искала Фрэнка Брэнсона так же долго и упорно, как и Труманелл. Загадывала желание на каждой выпавшей ресничке, куриной косточке, монетке, белой лошади, радуге, на каждом чертовом одуванчике.

Хотела найти его живым, чтобы он во всем сознался.

Если Труманелл мертва, пусть убийцей будет Фрэнк Брэнсон.

Я молюсь об этом сейчас, когда отцовы ботинки мертвым грузом лежат в моих руках.

Смахиваю комочек засохшей грязи с рубашки и завороженно смотрю на длинный черный след на голубой ткани.

Земля от отцовых ботинок. С могилы Труманелл?

Нет, не могу так думать. Это бессмыслица. Отец не стал бы хоронить Труманелл один и не оставил бы гнить в земле. Красивую, любящую девушку. Щеки мокреют. Пытаюсь зашвырнуть коробку с Сантой на верхнюю полку; крышка открывается, памятное содержимое сыплется на пол. Поскальзываюсь на листках бумаги, потому что одна нога навеки онемела.

С грохотом падаю, ударившись об стену. С трудом сажусь на полу и отлепляю со щеки фотографию.

Дядины руки вскинуты кверху, лицо обращено к небу в религиозном порыве. Отец, погруженный в озеро по пояс, смотрит прямо в камеру, на меня, будто зная, что этот момент наступит.

Он велит мне сейчас же встать.

Спасаться.

Забираю ботинки.

Оставляю россыпь воспоминаний на полу.

Уже из-за двери слышу, как Финн зовет меня.

Сворачиваю от шоссе к озеру. Тереблю серебряную цепочку на шее, зажимаю ее в зубах. У ключа привкус металла. Или крови.

Раньше я делала то же самое с другим кулоном – серебряным сердечком. Его подарил Уайатт. Цепочка свисала у меня изо рта, когда я училась, смотрела телевизор и волновалась, потому что слышала перестрелку по рации, оставленной в спальне, а отца еще не было дома.

Тот кулон был на мне в ночь аварии. Каждый раз, когда я надевала его после, он будто обжигал мне шею.

По совету Мэгги я оставила его на красной бархатной скамье в церкви Святейшего Сердца Марии на Черч-стрит.

Мы с Мэгги решили, что добрый краснолицый католический священник лучше всех распорядится тоненькой цепочкой, которой завладела злая сила. Не дядя. Он бы сказал, что мы глупые девчонки и только умножаем власть дьявола.

Не представляю, что отец Дэннис сделал с цепочкой, но вряд ли даже он смог бы изгнать дьявола из того, что сейчас лежит на заднем сиденье.

Отцовы ботинки. Шарфик Энджел с золотыми блестками.

Но мне все равно. Мне от них нужны лишь ответы.

Доктор Камила Перес ждет на скамейке в парке, как и обещала. Позади нее – озеро, тепловатое и тусклое, будто у него нет никаких тайн.

Доктор, в оранжевой рубашке и ярко-желтых брюках, похожа на экзотическую птицу – очень жизнерадостный подбор цветов для человека, который бо́льшую часть жизни проводит за исследованиями фрагментов тел, по которым уже и не скажешь, что они человеческие.

– Ничего лишнего в образцы не попало? – спрашивает она, критически оглядев два коричневых пакета у меня в руках. – Погоди. Ты что… плакала?

– Все хорошо, – говорю я, чтобы убрать беспокойство с ее лица. – Да, я была осторожна. Слушайте, надо было еще по телефону сказать… иначе нечестно. Можете не помогать. Никаких обид. Вы мне ничего не должны.

– Я у тебя в вечном долгу. – Доктор Перес хлопает ладонью по скамье, приглашая меня сесть рядом. – Дочка вернулась в университет. Благодаря тебе и письму, которое ты написала судье, парню сидеть еще как минимум три года. В голове по-прежнему не укладывается: вытолкнуть мою малышку из машины на скоростном шоссе, посреди ночи, потому что она хотела с ним расстаться! Думать не хочу, что бы случилось, если бы вы с напарником ее не нашли. Не могу гарантировать, что ее братья не доберутся до парня, когда он выйдет.

– Ни слова больше. Я этого не слышала.

– Что принесла?

Я протягиваю ей пакет с вещами Энджел:

– Дело номер один: бутылка воды и шарф с золотыми блестками. Шарф грязный, лежал в поле. Пыль и частички бог знает откуда, наверное еще с доисторических времен. Из бутылки пила только девочка, так что там все должно быть предельно ясно. Знаю, потому что сама дала ей воду. Нужна ДНК с бутылки и любая информация по шарфику.

– Девочка… жива?

– Надо установить ее личность. Пожалуйста, больше ни о чем не спрашивайте. – Я ставлю пакет на скамейку и протягиваю другой. – Дело номер два. Ботинки. Тоже ДНК. Возможно, нескольких человек. И опять же что обнаружится. Земля, навоз, укусы насекомых – все, что прояснит, где эти ботинки побывали.

Доктор откашливается.

– Сейчас я работаю в частной лаборатории, так что свободы действий у меня чуть больше, но не настолько. Несколько моих знакомых судмедэкспертов постоянно помогают друзьям неофициально. По мелочи. Амурные дела. Проштрафившиеся отпрыски. Но не крупные расследования. – Она ненадолго замолкает, глядя на мою ногу. – Короче, если что-то из этих улик имеет отношение к Труманелл Брэнсон, я не хочу этого знать. Хочу остаться инкогнито. Я видела, что пресса делает с моими коллегами, которые хоть как-то соприкасаются с этим делом. – Доктор смотрит мне в лицо, и ее взгляд смягчается. – Я знаю, ты не можешь не думать о нем. Мы с дочкой смотрели документальный фильм. Несправедливо со стороны того агента ФБР намекать, будто ты видела, что случилось с бедной девочкой, и кого-то покрываешь. А для тех, кто слил твои фотографии после аварии… в аду отдельный котел.

В голове всплывает изображение девушки, которую я не узнаю́. Лицо залито кровью. Взгляд почти безжизненный.

Не могу возвращаться туда. Нельзя, чтобы сочувствие этой женщины, Уайатт, молчащая девочка, чертовы отцовские ботинки снова утянули меня на дно.

– Поняла, – быстро говорю я. – Все сугубо между нами. Больше никто не узнает.

– Что смотреть в первую очередь? – резко спрашивает доктор.

– Все.

Она возводит глаза к небу.

– Сколько времени это займет? – настойчиво спрашиваю я.

– Наберись терпения.

– Серьезно?

– Дай неделю на предварительные выводы. – Доктор касается пальцем пятна на моей рубашке. – У меня должны быть салфетки. Попробуем оттереть?

Она роется в сумочке, а я чувствую, как вверх по ноге, туда, где культя соединяется с металлом, лезет остервенелый гнус. Ощущение очень явственное, хотя я знаю, что, если сорвать с себя брюки, там будет бледная нетронутая кожа. Борюсь со странным желанием прыгнуть в озеро и залечь на холодное дно, куда не проникает солнце.

Вода идет рябью от легкого ветерка. А в памяти всколыхнулись воспоминания. Совсем недалеко к западу отсюда – рощица, в которой Труманелл наткнулась на парня, насилующего девушку.

Еще дальше – место, где в невменяемом состоянии бродил Уайатт в ту ночь, когда пропали сестра с отцом. А здесь мой отец проходил обряд очищения, возрождаясь вновь и вновь. Я бросила горсть его пепла в эту воду, и крупинки расплылись по поверхности, словно корм для золотых рыбок.

Этот парк всегда был местом встречи добра и зла, где все случается в первый раз и в последний.

В миле от города я сворачиваю на стоянку. В кабинке туалета срываю с себя джинсы и рубашку. Стягиваю чехол с протеза, обнажая металл. В процессе изгибаюсь по-всякому, стараясь не задеть стен. Чувствую себя так, будто раздеваюсь догола в липкой ловушке для насекомых.

Это жалко и похоже на паранойю, но я так яростно сдираю с бедра и протеза невидимых насекомых, что ломаю ноготь.

Судорожно вдыхаю. Еще раз.

В кабинке слева наркоманка ловит кайф, в кабинке справа маленькую девочку рвет, а я в одном белье сижу на крышке унитаза и массирую культю.

Закрываю глаза и слушаю, как мать успокаивает дочку, которая чуть ли не выкашливает легкие.

Чувствовала ли когда-нибудь Энджел такую любовь, когда болела, грустила, лишилась глаза? Представляю, будто женщина обращается и ко мне тоже. Все будет хорошо. Я помогу. Зуд в ноге затихает, я вытираю пот со лба туалетной бумагой и переодеваюсь в обтягивающий фитнес-комбинезон, который принесла в спортивной сумке из машины.