Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Ангер Лиза Страница 244

Возможно, я больше похожа на Шарпа, чем мне хотелось бы. Если ты долго смотришь в бездну, бездна тоже смотрит в тебя[69]. Спасибо тебе, Ницше, за веру, что наука убила Бога. Я могу искать свет в небесах, но на земле следую своим самым темным инстинктам, как цепочке грязных следов.

Совсем как Шарп.

Взгляд падает на его ботинки, покрытые коркой грязи. Я вижу перед собой забытую могилу девушки. Вот только какой из них?

Мы едем молча, пока я не упираюсь в кузов джипа, стоящего за его пикапом. Шарп не спешит выходить. Он протягивает руку и подсовывает палец под больничный браслет, и его прикосновение к моей коже словно оголенный провод.

– Должно быть, это нелегко, – говорит он.

Я понимаю мгновенно. Это не про сестренку Брандо, которая сражается с драконом на больничной койке.

Шарп говорит обо мне, добавляющей в свой флот и ее дракона.

Он проводит пальцем вниз по моей ладони, прежде чем отдернуть его.

Я ненавижу себя за то, что хочу вернуть его палец.

Шарп вылезает из джипа, хлопнув дверцей.

Затем просовывает голову в открытое окно:

– Больше не спрашивай о девушке и браслете.

У него в горле комок.

Он уходит прежде, чем я успеваю ему ответить.

Я паркую джип в переулке. Я все увереннее перелезаю через забор, совсем как подросток, но все меньше уверенности испытываю, пытаясь проникнуть в темноту, носящую имя Джесс Шарп.

Больше не спрашивай о девушке.

Его слова словно червячок в моей голове, который копошится и копошится. Так трудно найти баланс между двумя Шарпами – тем, кто сочувствует моим драконам, и тем, который предупреждает меня не заходить слишком далеко.

Я крадусь по двору, огибая столбики палатки и норы тарантулов, и браню себя.

Мне следовало спросить его напрямую: это ты убил Челнока его собственным лассо и оставил лассо в качестве сувенира?

Мне следовало быть более кинематографичной: вытащить подвеску из-под рубашки и поинтересоваться, не он ли забыл ее на моем крыльце? И в палатке Эмм. Я спросила бы, откуда он вообще знает, как пишется ее имя, сокращенное от имени прабабки Эммелин? Я ничего не понимаю ни про него, ни про эти подвески.

Моя голова забита Шарпом, словно ватой, и до меня не сразу доходит, что с лужайки больше не доносятся вопли из мегафона. Вообще ни звука, кроме дальнего скрежета газонокосилки.

Когда я перебрасываю ногу через подоконник в ванной, тишина внутри плотная, словно жижа, в которой я сейчас увязну.

По дороге в гостиную я врубаю кондиционер, отчаянно желая ощутить хоть чье-то присутствие, хоть что-то, что нарушит эту тишину.

Замок на входной двери цел. Разбитых стекол нет. Единственный человек за окном – бегунья-многозадачница с детской коляской и немецкой овчаркой, натягивающей поводок.

Пробегая мимо, бегунья с тревогой оглядывает мой дом.

Причину ее тревоги я понимаю, выйдя на крыльцо.

С качелей на веревке свисает чучело.

На футболке надпись: «Конец близок». Голова-глобус. Вытаращенные глаза, моток рыжей шерсти вместо волос. Нарисованный рот в виде кричащей звезды. Полагаю, это я.

Детская игрушка, ракета, воткнута в грудь там, где должно биться мое сердце.

Я перерезаю веревку и тащу чучело к мусорным бакам в переулке. И только потом решаюсь выйти на лужайку, которая захламлена, как после дня рождения у бесенят.

Сломанные садовые стулья, пустые бутылки из-под воды, обертки от сэндвичей, пакеты из-под чипсов и плакаты раскиданы по траве. Уродливое масляное пятно в виде амебы на подъездной дорожке. Арендованный автомобиль тоже исчез, быстро, как и обещали в автомастерской. Или его украли. Я не хочу об этом думать.

Я подпрыгиваю, когда в кармане жужжит телефон.

Сообщение от Бридж.

По телевизору показывают Буббу Ганза перед нашим домом. Как ты?

Я тычу пальцем в телефон, испытывая облегчение оттого, что она протягивает мне руку. Тот поцелуй с Майком – словно кусок свинца в моем сердце, который шевелится всякий раз, когда я двигаюсь.

Только что вернулась. Демонстранты разошлись.

Все спокойно.

Про чучело я не упоминаю.

Три точки в сером пузыре на том конце катаются на своих плоских американских горках.

Все гораздо хуже, чем я думала. Не следовало тебе ходить на его шоу.

Я начинаю писать ответ, но серый пузырь появляется снова. Бридж печатает. Все еще печатает. Пузырь исчезает, теперь это тревожный пузырь. Для меня. Она удалила что-то про Майка? Он рассказал ей про то, что случилось вчера? Одному из моих коллег пришлось пройти курс психотерапии из-за эмоционального ущерба, причиняемого этими исчезающими цифровыми пузырями.

Я смотрю на экран.

Ничего.

Бридж закрыла за собой дверь. Я чувствую где-то в животе щелчок, как в детстве, когда она исчезала в синем коконе своей спальни.

Куда бы мы ни переезжали, она красила стены своей спальни в один и тот же колер. «Святая святых».

Никакой другой оттенок от другого бренда не подходил, даже если был почти в той же гамме и даже если маме приходилось в субботу прочесать восемь магазинов, чтобы найти нужный. Мы втроем красили стены до утра – мама поощряла этот ритуал, потому что Бридж была одержима и не ложилась в кровать, пока стены не обретали оттенок «Святая святых».

Колер на стенах спальни, в которой она спит с Майком, называется «Пармезан». Интерьерный дизайнер, берущая двести долларов в час, настояла на том, что покрасит стены сама, поэтому окантовка вышла такой идеально ровной, что на нее больно смотреть.

Я таращусь в телефон еще пять минут. Больше никаких пузырей. Больше никакой Бридж.

Я выпиваю две бутылки пива «Модело», прежде чем вытащить из-под раковины мусорный пакет и выйти на крыльцо. Почти сразу я замечаю патрульную машину, припаркованную через два дома. Один коп. Очки-авиаторы, такие же, как у Шарпа, на лысине.

Я его знаю. Выращивает в своем саду кабачки с перцами, а потом пакетами раздает их в участке, как денежные пожертвования. Уверена, с оружием он управляется не хуже. И все же вряд ли они послали лучшего.

Краем глаза я замечаю движение во дворе. Кто-то возвращается. Рука находит кобуру под футболкой прежде, чем голова успевает обдумать.

Это Мэри, мама Эмм. Она в розовом спортивном бра и сейчас поднимает с земли плакат, который воткнули в землю в углу двора. Мэри кивает и направляется ко мне с зажатым под мышкой плакатом и тремя смятыми жестянками в руках.

– Врагу такого не пожелаешь, – говорит Мэри. – Злобные тупицы. Когда я была маленькой, моего брата били за то, что он черный. И чтобы ты знала, били каждый день. Он приходил домой в слезах, а мама вечно изрекала одну и ту же мудрость: «Каким бы ни был вопрос, отвечать нужно любовью». Эмм мягкая, как мыло, совсем как она. Я пытаюсь вымыть это из нее. Потому что моя мать была не права.

Одной рукой она швыряет банки из-под колы в мой пакет, другой обводит двор.

– Эти люди не знают истинной любви. Никогда не получали ее, никогда не дарили. Они знают только ложь, которую дает им власть над теми, кто выглядит или ведет себя иначе, чем они. У нас, черных, свой пунктик насчет теорий заговора. Слыхала про план короля Альфреда?

Я мотаю головой.

– Посмотри в сети, – советует она мне. – Почитай историю. И скажи мне, что в этом нет ни крупицы правды.

– Посмотрю, – отвечаю я неловко. – И спасибо тебе за то, что вытащила плакат. Извини за все это.

Мэри, подбоченясь, кивает в сторону патрульной машины:

– Я заметила наблюдение. Вот что значит быть белой и иметь сестру замужем за копом.

Я не спорю, потому что она права.

– Если этого будет недостаточно, – выпаливаю я, – то я на деньги матери, которые она мне завещала, найму охранников, чтобы следили за всем кварталом.