Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 - Татьяна Юрьевна Степанова Страница 346

Павлов выпрямился. Кулаки его сжались. Но он быстро овладел собой.

— После убийства Балашовой ты ведь эту свою резину защитную в институте оставил, — Никита говорил медленно, — вынести уже не мог незаметно, а потому спрятал. Бежал-то, чтоб тебя в таком виде не срисовали, так? Надо было нам, конечно, все здание тогда обыскать, весь массив, глядишь, и нашли бы твой окровавленный костюмчик, Витя.

— Там, где я спрятал, не нашли бы.

— Не скажешь куда? Теперь-то все равно уж.

— Нет. Место больно хорошее, — Павлов дерзил. Серые глаза его холодно блестели. — Глядишь, пригодится еще.

— Ничего тебе не пригодится больше, — Колосов смотрел мимо нега. — Крест можешь на себе ставить. Все закончилось.

— Думаешь, мне «вышку» дадут?

— Мы постараемся, чтобы дали.

— Не дадут. Не те времена. Мораторий у нас на «вышку», слыхал я, газетки читал… Хотя, знаешь, майор, если я с тем подонком, ну этим педиком, в тех местах встречусь, может, кто-то один из нас на свет божий глядеть останется.

— Да брось ты! Хватит эту свою браваду тут передо мной… — Колосов грубо выругался. — Подвигом похвастаться снова захотелось? Как тогда на даче — ах, я афганец, братушка весь такой крутой из себя, награды за Пандшер имею, ранен в боях за отечество. Да на это на все твое плевать мне теперь, понял? Плевать! Ищь ты, Крюгер для него — подонок! А сам-то ты кто для нас, для меня, для друзей своих, которые тебе, гаду, верили? Которые тебя любили? Сам-то ты кто?! Подумай хоть напоследок башкой своей!

— Ты на меня не ори. И не читай мне морали. А то я сам тебе свою мораль прочту, майор. Я, между прочим, на ТОЙ ВОЙНЕ…

— Да довольно уже! Пятнадцать лет назад эта твоя война была. Хватит ею спекулировать!

— Я на той войне потерял все. — Павлов поднес руки в наручниках к лицу, словно прочесть хотел что-то в линиях ладоней. — Самое главное я на ней оставил. Не жизнь, нет, кое-что поважнее — будущее. Атак мы не договаривались! Ни с кем не договаривались! Ты вот кричишь — это было давно. А для меня — вчера. От меня женщина ушла, с которой я пылинки готов был сдувать. А почему? Потому что не мужик тот, кто бабе ребенка сделать не способен. А она детей хотела, а я… — Павлов стиснул зубы. — Колодец высох. Воду высосали из меня. Ладно, пусть. Но пусть должок теперь мне вернут! Пока я там дерьмом умывался, пока по госпиталям валялся, пока торчал в этой вонючей восточной дыре, ОНИ… ОНИ жили хорошо! Беспечально жили: покупали бриллианты, картины, по заграницам мотались, на симфонические концерты ходили — слава, аплодисменты… А я был для них — щенком, которого можно вот так ткнуть мордой в эту кровавую блевотину и оставить там подыхать! А за что?

— Да что ты мне зубы-то заговариваешь? Кто они-то, что виноваты в том, что так все вышло с тобой? Ты что, с Политбюро, что ли, прежним счеты начал сводить? Ты ж старух немощных убивал? Одна — нищая почти, сторожиха на станции, другая сорок лет лаборанткой отпахала за грошовую зарплату. ОНИ-то в чем перед тобой провинились?

— Они… Что ж, старушки пожили свое, полюбовались на свет белый, пора и честь знать. Слышал небось такой термин на базе — «естественные потери»? Ну вот старушки и попали в их число. А что? У нас на фронте то и дело этот термин в сводках мелькал — «естественные потери в ходе боевых действий» — и баста. Нам, значит, можно было теряться, а им… Не повезло им, конечно, что они мне вот так на дороге попались, но… Если я скажу, что я сожалею, ты ведь все равно мне не поверишь. Не поверишь ведь, а? Нет. Ну, значит, и врать нет смысла. Ни в чем я не раскаиваюсь перед вами. Это вам надо у меня прощения просить. Вам! Это за вас за всех я воевал — и за тебя, майор, тоже. И никто из вас ничем со мной не захотел поделиться. Ничем! Нет, вы все жили и в ус не дули. — Павлов осекся, резко дернул головой. — А мой сын должен быть глухим и немым, потому что это — тоже, видите ли, естественная потеря, следствие той войны. И у него уже сейчас нет иного будущего, как прозябать. И спросить ведь, майор, за это не с кого! А вот я спросил. Осмелился. И у сына моего теперь есть будущее. Пусть меня осудят, но мой ребенок получит все. Все по закону — все теткины побрякушки. Все, что она нажила за счет моей крови, моей юности, моего здоровья. Чен Э, мой сын, единственный наследник всему! И он будет жить на Кутузовском проспекте, ездить в лимузине и не считать копеек, как нам с моей матерью приходилось считать. Меня вот следователь все время точит, как ржа: зачем вы пошли на такие большие жертвы? Да вот, может, ради своего пацана! Может, это — высшая форма любви, которая вам и не снилась никогда. Жертва ему, чтобы он мог жить беспечально, как и полагается жить людям, а не скотам подопытным, над которыми кто-то здесь все время устраивает свои… эксперименты!

— Ребенок, тобой усыновленный, жить беспечально не будет. Твой ребенок поедет в детский дом и вырастет круглым сиротой. Вот и все, чего ты добился. А его наследство… Ему, конечно, назначат опекуна. Но пока он подрастет.. Что станет с той квартирой, с теми картинами? Неужели ты думаешь, что это все дадут маленькому калеке? Вряд ли. Желающих много на все это отыщется… так что сын твой будет расти среди чужих в каком-нибудь задрипанном интернате для умственно отсталых. Вот какое счастье ты ему подарил!

И, выпалив все это, Никита испугался не на шутку: с Павловым, казалось, вот-вот произойдет что-то страшное. Лицо его исказила судорога. Он со всей силы вдруг ударил стиснутыми кулаками по коленям. Потом еще раз, еще, словно пытаясь сломать эти ненужные уже, бессильные руки. Жест был тот же самый, что и…

— Прекрати! — крикнул Никита. — Прекрати немедленно! — и так как Павлов уже ничего не слышал, а все бил скованными руками по ногам, по столу, по спинке стула, распахнул дверь в коридор, вызывая конвой. — Уведите его в камеру. Руки