Жертва и другие - Николай Иванович Леонов Страница 32

— И что же вы на нем обнаружили? — спросил Гуров.

— Что и ожидали, — ответил Василий Сергеевич. — Кучу самых разных татуировок. И среди них — небольшую татуировочку на левом плече. Сказать, что на ней изображено? Или догадаетесь сами?

— Попробуем догадаться, — хмыкнул Гуров. — На ней изображено слово «другие». Все правильно?

— Так и есть, — сказал Степанищев. — «Другие».

Глава 13

Когда в деле появляются реальные подозреваемые, очень важно распределить обязанности между теми, кто работает над раскрытием этого дела. Над раскрытием дела об убийстве Зухры Мажитовой работали четверо: Гуров, Крячко, Степанищев и Шубенков. Был, впрочем, и пятый — следователь Марк Борисович. Однако же следователь — лицо зависимое: какой материал сыщики ему предоставят, с тем он и работает. Допрашивает, назначает экспертизы, определяет правовой статус того или иного лица, проводит всевозможные следственные процедуры типа очных ставок… Ну и так далее — бумажной работы у следователя много. Все это азбука.

Решили так. Шубенков должен отправиться на территорию искать следы секты под условным названием «Другие». Искать настойчиво и целеустремленно, отложив в сторону все прочие дела, коих, как известно, у любого сыщика всегда невпроворот. Как именно Шубенков должен будет это делать? А пускай как хочет, так и делает. Пускай опрашивает людей, обивает пороги чиновничьих кабинетов, дает поручения агентуре — словом, вольному воля. Напасть на след секты, если она и впрямь существует в городе, — дело первостатейной важности. Это та самая классическая ниточка, потянув за которую можно будет раскрыть преступление. В данном случае — убийство молодой женщины Зухры Мажитовой. С тем Шубенков и был отправлен в свободный поиск.

Степанищев должен был подробно пообщаться с хозяевами дома, в котором скрывался беглый санитар Кривов. Очень могло быть, что тут выявится другая ниточка. Ведь почему-то именно в их доме скрывался Кривов! Ну а Гурову и Крячко предстояло вплотную заняться санитаром Кривовым. Скорее всего, именно Кривов и был самой главной ниточкой к клубочку. Оставалось лишь найти к нему правильный подход и, как принято выражаться у сыщиков, «разговорить» его.

…И у Гурова, и у Крячко было устоявшееся правило — не начинать допрос с места в карьер. Разумеется, из этого правила, как и из всех прочих правил, существовали исключения. Здесь многое зависело от личности подозреваемого. На какого-нибудь субъекта, наоборот, правильнее было сразу же вывалить ворох доказательств и аргументированных предположений, и тогда субъект, придавленный этим самым ворохом, начинал, по образному выражению сыщиков, «плыть». То есть сознавался в содеянном. На других подозреваемых наибольшее воздействие оказывал прием, когда им предъявляли доказательства не все сразу, а, так сказать, дозированно. Вначале одно, затем другое и третье… И так далее, пока подозреваемый не выдерживал и не начинал сам рассказывать, в чем он виновен. А бывали и такие личности, которые упирались до последнего, даже если в этом не было никакого смысла. То есть несмотря ни на какие доказательства… Всякое бывало, но все же и Гуров, и Крячко предпочитали вначале присмотреться к подозреваемому, понять его, составить его психологический портрет и уже затем задавать всевозможные вопросы.

Кривов, кажется, не подходил ни под одно из вышеперечисленных определений. Его ввели в кабинет, он уселся на стул и стал смотреть на Гурова и Крячко — без недоумения, без возмущения, без страха, без интереса. Он просто смотрел, и все. И это отчасти выбило Крячко из колеи: он не знал, с чего ему начать разговор. Гуров же, наоборот, казался спокойным и невозмутимым — еще спокойнее и невозмутимее, чем сам Кривов.

— Выйдем-ка пошепчемся, — вполголоса предложил Крячко, обращаясь к Гурову.

Они вышли из кабинета, прикрыв за собой дверь.

— Вот что, — сказал Крячко. — Сдается мне, будет лучше, если ты побеседуешь с этим бритоголовым без меня, один на один. От меня толку будет мало. Чувствую, мы с этим санитаром на разных диапазонах. Пока я настроюсь на его диапазон, пройдет немало времени. Да и настроюсь ли? Лучше я помогу майору. Он допрашивает сразу двоих — хозяев той хаты, где повязали санитара. Хозяина и хозяйку, стало быть. Побеседую с хозяйкой. С дамами я всегда на одном диапазоне, сам знаешь.

— Валяй, — согласился Гуров, улыбаясь.

Крячко ушел, Гуров вернулся в кабинет. Кривов взглянул на него и спросил:

— Значит, будем беседовать один на один? Без вашего темпераментного товарища?

— Будем, — сказал Гуров. — А вы что же, против?

— Тут от меня ничего не зависит, — сказал Кривов.

— Почему же? — спросил Гуров. — В первую очередь именно от вас все и зависит. Я задам вам несколько вопросов, вы правдиво на них ответите… От этого будет зависеть ваша дальнейшая судьба. Все просто…

— Как же, слышал я такие песни! — ухмыльнулся Кривов. — Чистосердечное признание облегчает вину, ну и все такое прочее. Старая песня…

— Судимый, что ли? — спросил Гуров.

— А то вы сами не знаете! — Ухмылка не сходила с губ Кривова.

— Не знаю, — сказал Гуров. — Некогда было выяснять. Да и нездешний я, чтобы всех вас знать наперечет. Из Москвы я.

— Вот как — из Москвы? — Гурову показалось, что голос Кривова едва ощутимо дрогнул. То ли он удивился, то ли испугался — было непонятно. Но такими словами Гуров выбил санитара из его беспристрастной колеи.

— Из Москвы, — подтвердил Гуров. — Из Главного управления уголовного розыска.

— Что же вам не сиделось в Москве? Что, приехали, чтобы полюбоваться видами?

— Так ведь преступление-то какое! — ответил Гуров. — Убийство женщины при отягчающих обстоятельствах! Вот, приехал с другом, чтобы помочь в расследовании.

На это Кривов равнодушно пожал плечами. Слишком равнодушно, подчеркнуто равнодушно, это Гуров заметил, а больше того — почувствовал. Это было напускное, театральное равнодушие, и оно значило многое. Оно значило, что Кривов, сдается, имеет касательство к смерти женщины. Какое именно — это еще предстояло выяснить, но имеет. Переиграл санитар в своем жесте, и это было хорошо, что проиграл. Это давало Гурову надежду.

— Убийство, — повторил он. — Просто-таки зверское убийство…

— А я-то тут при чем? — Кривов еще раз пожал плечами с тем же театральным равнодушием. — Да и не слыхал я ни о каком убийстве…

— Разве я сказал, что ты тут при чем-то?

Гуров сознательно перешел на «ты». Тем самым он давал понять Кривову, что приблизился к нему вплотную, и приблизился потому, что знает, какое отношение он, Кривов, имеет к убийству. Стало быть, всяческие вежливые экивоки и прочее миндальничество откладываем в сторону и будем говорить начистоту и напрямую. С подозреваемыми в убийстве