Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 - Татьяна Юрьевна Степанова Страница 313

— Одиннадцать.

— Одиннадцать. Вот оно у нас как. Яйца курицу-то… Стасика он повел на смотрины к Крюгеру еще в начале июня. Тот месяц назад как раз побывал в стае, так его, как Кешка выразился, зациклило — мотоцикл захотелось. А тут и дружок — шкет деньгами в кармане бренчит, кроссовки вон себе с фонарями приобрел за миллион на толкучке. Как же тут не позавидовать? Только, на беду Стасика, Крюгеру от него и кое-что другое понадобилось. Он, конечно, Раков-то этот, педофил самый что ни на есть настоящий, хоть свадьбу там с кем-то якобы замыслил играть. Одно другому у него не помеха. Но влекло его не ко всем пацанам одинаково. Вот Кешка, по его словам, был не совсем в его вкусе. Поэтому к нему до поры до времени никаких домогательств не было. Имелся у Крюгера и дружок сердечный. Фамилии его называть не буду, незачем пацана позорить. Да вон Катя и слыхала уж о нем однажды от своего байкера. Крюгер ему даже денежку подбрасывал за удовольствие. Но когда про это узнали байкеры, вернее, Акела узнал, что один из его стаи, считай, что чья-то подстилка, он вытурил его вон, избил да еще пригрозил.

А Стасик, к несчастью своему, оказался тем, кого Крюгер желал осчастливить своим вниманием — худенький, блондинчик, маленький, хрупкий, похожий на переодетую девочку. Начинал он у Ракова тоже с малых доз. Продал «косячок» у дискотеки — получил денежку. Потом еще раз, еще. А однажды Крюгер показал ему сумму вдвое больше и предложил… В общем, смысл слова защеканец, думаю, понятен вам, девочки, и без моих комментариев, — Сергеев тяжко-тяжко вздохнул. Лицо его было серым, усталым и угрюмым: мало радости рассказывать о таких-то вещах — словно было на нем написано. — Грязь все это. Грязью б он этой, сволочь, сам захлебнулся. Так нет же! За этот месяц он так Кораблина вышколил, что превратил его в… В, общем, превратил. Я девчонке этой, ну, учительнице, не стал ничего про это говорить. И ты, Кать, тоже молчи, слышишь? Незачем ей знать пока. Не ей судить его и не нам — мальчишке всего десять было, он за взрослых свиней не в ответе. И так смерть мученическую принял. А всего-то навсего на мотоцикле мечтал прокатиться на собственном. Любой ценой, любой…

В то утро Раков, кстати, ехал из нашего опорного пункта в Братеевке. За дежурство ночное у нас отгул, собака, получил. И решил завернуть на Речную улицу. В квартиру к Жуковым он, даже когда со старшим дела обделывал, никогда не поднимался, не хотел у соседей светиться. Тот, кому надо, услышит треск мотоцикла и поймет: есть работенка. Ну мальчишки — а Стасик в эти дни жил у Жукова-младшего — услыхали и увидели его в окно. И Стасик к нему тут же спустился во двор. И, видимо, там Раков передал ему маленькую партию марихуаны — на затяжечку. Сказал, что вечером, мол, еще даст. Первую партию Стасик должен был сбыть у военчасти — в выходные там много всякого народу крутится, товар поэтому ходко идет. Потому-то он и не вернулся больше в квартиру к Кешке — побежал на станцию на электричку, чтобы успеть до перерыва. Как он провел время до вечера, мы никогда уже не узнаем. Может быть, купался на канале, может, околачивался у дач в Братеевке. А вот часам к восьми, когда в клубе начиналась дискотека, он электричкой вернулся в Каменск.

С Крюгером они встретились на станции. Тот отдал мальчишке пять спичечных коробков с марихуаной и приказал дождаться конца дискотеки с тем, чтобы тот вернул Крюгеру выручку. У них так заведено было — расчет после. Стасик все так и сделал. Дискотека закончилась в половине второго ночи. Мы ту публику опрашивали, но никто, естественно, ничего, это и немудрено в том борделе. А все обстояло вот как.

Раков предложил отвезти Стасика домой на мотоцикле, а по дороге и расплатиться. Того и упрашивать не надо: на моторе да под луной… Если взглянуть на маршрут от клуба до Речной улицы, как раз путь через перекресток улицы Новаторов пролегает. Раков показывает, что дело обстояло следующим образом: ему «приспичило», а Стасик начал капризничать, говорил, что устал, хочет спать. Просил отдать деньги. Но Раков свернул уа свалку и там предложил мальчику сначала отработать удовольствие. Тот отказался, начал клянчить деньги вперед. Они поссорились. Раков нож вытащил (всегда с собой носил на всякий случай, как говорит, но не для того, чтобы убить, а просто пугнуть вроде решил), А мальчишка-то не испугался, — Сергеев вытащил из кармана мятый листок, расправил его на столе. — Вот крюгеровское самое первое признание, чистосердечное нацарапал кое-как. Слушайте. — И он начал читать монотонно и бесстрастно: — «Кораблин закричал, что я „гомик“, что он меня ненавидит, что я ему опротивел, что вот, мол, дай только вернется из тюрьмы его брат и они меня „сделают“, а потом снова потребовал деньги. А мне тут так тошно стало от того, что всякая слизь будет меня вот так попрекать, и я ударил его ножом в грудь. Ударил этого защеканца. Он упал. И тогда на меня что-то нашло. Я начал тыкать его ножом. Сколько ран нанес, не помню. Мальчик молчал. Не стонал. Луна светила ярко, а потом ее закрыла туча, стало темно. Когда я понял, что он мертв, я сел на мотоцикл и уехал оттуда. В пути меня застиг сильный ливень». — Сергеев снова сложил бумажку и придавил ее ладонью, словно белого гигантского червя.

Катя закрыла глаза. Как он бесстрастно читал. Без всякого-выражения, без сострадания. Так читают только полицейские и милицейские, прокурорские и судейские.

Да еще патологоанатомы. Да еще дикторы. У них у всех как-то странно изменилось отношение к этому делу, когда они услышали позорную ту кличку.

Кравченко и тот губы кривит брезгливо:

— Из молодых, да ранний. Растут пацаны, глину месить учатся.

А Мещерский на все это грустно и заумно заметил:

— Что ж, новый Ганимед, возлюбленный великого Зевса. Таких ганимедов в Древнем Риме, например, полны лупанарии были. Особенно, говорят, ценились мальчики из Александрии и в том же самом