Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 - Татьяна Юрьевна Степанова Страница 306

— Ты че, крутой, охренел? Ой-е, ты ж руку мне сломал вконец, ой, ребро сломал, паскуда!

— Ничего, заживет, потерпи. — Павлов сел в машину. — Я в булочную заскочил, — сказал он Кате, обернув к ней слегка побледневшее лицо. — Ну, все целы? Сливы в шоколаде любите?

— Люблю.

— Что… этот придурок, он напугал вас?

— Н-нет, я никого не боюсь. Вообще. А как вы его ловко. Это что, такой прием, а?

Павлов покачал головой и протянул Кате и ребенку по шоколадной сливе.

— Ну, куда теперь? Домой?

— На Канатчики. — Катя уже не стала объяснять дорогу. А он и не спросил. Словно знал.

Через полчаса, никого не застав у старой пристани, они вернулись на дачу.

— Ну, нашла своих байкеров? — спросил Мещерский — потный и перемазанный сажей. Он елозил на коленях вокруг сложенного кострища, пытаясь раздуть едва тлевший огонь. — Сырые, что ли? Никак не возьмутся. Мне ж угли нужны!

— Какие там сырые? — Кравченко принес и с грохотом сгрузил еще одну партию дров. — Ты как костер-то зажигаешь, господин Пржевальский? Кто ж так делает-то? Вот поедешь в свою Африку, ведь помрешь там с голоду!

— Ну, я не знаю, на, попробуй ты.

У Кравченко костер разгорелся мгновенно. Пламя взметнулось вверх.

— Ну все, амба. Теперь купаться. Наломался я с этим лесоповалом, ополоснуться трэба, — сказал он, поглаживая широкую грудь. — Ой вы косточки мои разудалые. Все, братва, кончай труды. Аида к яхт-клубу, там в заливчике вроде почище. Кать-ка, ать-два, одна нога здесь, другая…

— Мне не хочется купаться, Вадя.

— Ну и фиг с тобой. Капризничает еще, принцесса. За это будешь вечным вестовым при огне в пещере. Серега, Витька…

— Я бараниной займусь. Угли скоро будут готовы, как раз для ребер подойдут. Так что, ребята, вы езжайте, купайтесь, только через час чтоб были тут. А то солнце уже высоко, а мы ни в одном глазу. — Павлов пошевелил носком кроссовки дрова в костре.

— Это за нами не заржавеет, — пообещал Кравченко, и они с Мещерским отбыли на канал.

Катя побродила по саду, бесцельно трогая шершавые стволы яблонь, срывала листочки, подносила к губам. Она украдкой то и дело посматривала на костер, сверкавший подобно аленькому цветку среди буйной зелени. Солнце припекало все сильнее и сильнее. Катя скинула соломенную шляпку — свою итальянскую обновку, распустила волосы, подставила зною лицо, зажмурилась. Потом чуть приоткрыла глаза: высоко на ветке, прямо у нее над головой, висело желто-розовое яблоко. Она встала на носки, потянулась к нему, собираясь сорвать и надкусить: интересно, кислое оно или уже сладкое? Вдруг она почувствовала чье-то присутствие, но не обернулась.

Яблоко, уже сорванное, кто-то протягивал ей через плечо. Она не взяла. По спине прошел странный холодок. Павлов (она снова не слышала, как он подошел к ней сзади) легонько провел пальцами по ее шее. Затем наклонился, вдыхая аромат ее волос. Ладонь его, точно легкую паутинку, смахнула с ее обнаженного плеча бретельку сарафана.

Катя слышала его сердце: удар, еще удар, еще…

— Не надо, пожалуйста. Прошу вас. Не надо, не смейте!

Он тут же отстранился. Она оглянулась. Павлов вернулся к костру. Постоял секунду, глядя на языки пламени.

— Не буду, все, — посмотрел на свои руки, — пальцем больше не коснусь. Это глупость моя.

Катя прислонилась к стволу. Затылок стягивало все сильнее. Внутри, где-то у самого желудка, ворочалось что-то тяжелое, неприятное, чему еще, однако, не было точного названия.

— Ничего, — ответила она как можно мягче, стараясь, чтобы голос не фальшивил. — Я все понимаю, ничего, Витя.

Павлов ушел в дом. Затем вернулся и начал возиться с мясом, с углями, шампурами и шашлыком. Катя разыскала Чен Э, делала вид, что поглощена игрой, пыталась с ним объясниться заученными жестами: «сердце мое», «не прыгай». Когда вернулись Кравченко и Мещерский, «ребрышки» были уже готовы. Павлов принес из холодильника несколько бутылок водки, Катино мартини.

— Я дурак, — шепнул он ей и подал горсть крупной клубники. — Не держите зла, что с кретина-то взять?

Она улыбнулась ему, опять же стараясь, чтобы это получилось не слишком фальшиво.

И шашлык, и баранина удались на славу. Пир вокруг костра шел горой. Катя созерцала пустые бутылки, торчавшие тут и там из травы: да, вот тебе и пикничок.

А тут вдруг сумерки накатили незаметно и стремительно. На небе все выше поднимался зеленовато-прозрачный диск, потянуло свежей прохладой, и еще уютнее затрещали в костре сухие сучья.

Павлов принес с террасы гитару, но сам петь не стал. Ею завладел Мещерский, меланхолично перебирал струны аккорд за аккордом, тихо покашливая.

— Я вам спою романс, — объявил он томно. Посмотрел на Катю и уже более решительно добавил: — О любви и соловьях.

— А я на качелях покачаюсь, Сереженька, — объявила она, поднимаясь. — Издали у тебя лучше резонирует голос.

Качели между двух старых лип мерно двигались: вверх, вниз. Мещерского и его гитару отсюда было едва слышно — слава богу. Катя следила за луной, как она тоже покачивается на своих небесах — от мартини, наверное… Где-то в траве квакали лягушки.

Вдруг ночную тишину нарушил резкий звук — треск мотоцикла. Где-то рядом, совсем близко! Катя вскочила, путаясь в траве, побежала к калитке, выскочила на темную пустынную улицу — никого. Она постояла, подождала — нет, если кто и ехал, она опоздала. Кто же это был? Жуков? Помедлив, вернулась в сад.

— …Ну, купил я эту машину, ну, сморозил глупость. — Павлов лежал в траве и объяснял что-то красному Мещерскому, облокотившемуся на поставленную торчком гитару. — Ну, не казни ты меня, сам уж сколько раз себя за это дубасил.

— Тебе б надо было с самого начала не деньгами на иномарки швыряться, а вложить их в дело да прокрутить годика три. Глядишь бы, Витюша, сейчас и…

— Понял я, понял я все, Сережка. Все правильно ты это говоришь. Вложил бы тогда, не пришлось бы сейчас с долгами побираться. Но ты и меня пойми тоже. Во-первых, я не торгаш. Ну не дано, понимаешь? Туп. Ни черта я в этих аферах не соображаю. А во-вторых, эх, да, может, я о такой тачке всю свою жизнь мечтал! Как сел я тогда за руль, так меня прямо и вдарило. Ну летал, понимаешь? Не ходил, а летал, словно это женщина у меня, которую я…

— Слушай, Вить, я давно тебя спросить хочу, а чего это с Ленкой у вас произошло тогда? — подал