Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 - Татьяна Юрьевна Степанова Страница 294

«Потрясающе!» — шептала Катя и разглядывала флаконы с еще большим интересом, чем картины.

И вот всех позвали в столовую, где был накрыт большой овальный стол, и поминки пошли своим чередом.

Катя обратила внимание, что по хозяйству хлопочет в основном Павлов. Он суетился на кухне, приносил поминальные блины, разогревал жаркое, откупоривал бутылки. Ему помогала какая-то суровая старушка в очках. Чен Э тихонько сидел в большом кресле в гостиной — он пообедал раньше и теперь скучал, лениво разглядывая книжку с картинками. Когда приехали гости, он возбужденно прыгал, носился по холлу, но Балашова строго погрозила ему пальцем, и Павлов тут же его успокоил. Катя видела, что Балашова, такая приветливая и гостеприимная, на удивление холодно относится к своему приемному внуку. Когда он брал что-нибудь из этих красивых вещей в руки, по ее лицу пробегала тревожная тень. Вообще в этой шикарной квартире Павлов и его сынок смотрелись как-то не к месту, что ли. «На кухне он у нее за повара, — думала про Павлова Катя. — И за столом-то почти не сидит, все бегает — подай-принеси».

Она наблюдала за гостями. Старички подвыпили, беседа оживлялась. От восхваления достоинств покойного переходили к более житейским темам. Мещерский и сидевший напротив него Ольгин толковали о политике. Катя выскользнула из-за стола и пошла к китайчонку. Лицо его просияло, он был рад, что на него обратили внимание, и стал быстро жестикулировать.

— Нет, ничего не понимаю я, малыш.

— Да это он вам стихи читает: «Муха-муха, Цокотуха», — пояснил Павлов. Он принес к столу новые бутылки, а затем вышел в гостиную.

— Вы отлично готовите, Витя, — похвалила Катя. — Неужели и заливное сами делали?

— Нет, это пришлось к соседке на поклон идти. Куда уж нам.

— Не скромничайте. Все ужасно вкусно. А что он сейчас говорит?

— Сердце мое, — Павлов сделал тот же жест, что и Чен Э. — Это я его так зову, а теперь и он меня стал, ишь ты, попугайчик. А хотите, я вас научу с ним разговаривать?

Они уединились на кухне, и там Павлов показывал и объяснял Кате жесты из их языка с глухонемым китайчонком. Она, однако, запомнила только «мальчик», «есть хочу», «не прыгай», «побежали» и это очаровательное «сердце мое» — остальные слова спутались от выпитого вина. Но Чен Э все равно был на седьмом небе от ее успехов: болтал без умолку — смуглые ручки его так и мелькали.

Гости уже шумели. Из репетиционного зала доносились звуки рояля, кто-то наигрывал Скрябина.

— Олейников не пожелал бы слез в такой день, — пояснил Павлов. — Он действительно был славный человек и к смерти относился легко. Когда я в армию уходил, он… он, в общем, понимал меня. И когда я вернулся оттуда, из Афгана, тоже понимал.

— Он вам разве не родной дядя?

— Как сказать, у тетки это второй брак. Как видите, блестящий.

Павлов остался на кухне готовить чай, а Катя вернулась в столовую. А там — разговоры, разговоры…

— …Демократы ничего не добились. И никогда ничего не добьются, кроме хаоса…

— …Голубчик вы мой, но нельзя же все так по-варварски рушить! Страна умирает…

— …А помните, на приеме в Кремле…

— Мы дожили до того, что наши ровесники влачат нищенское существование: просят милостыню на улицах и в метро! Неужели нашим правителям не совестно смотреть в глаза собственным родителям, они же тоже принадлежат к нашему поколению! — пылко возмущалась Гориславская. Ее слушали, скорбно поддакивали.

Катя пересекла комнату и подсела к тому, кто интересовал ее здесь больше других, — к Ольгину. Он и Мещерский потягивали коньяк. Ольгин вежливо и равнодушно улыбнулся Кате, продолжая прерванный разговор:

— …Они запустили эту железяку на Марс, а она шлепнулась у них в океан. Деньги ухнули — такие деньги, просто выть хочется! Они все стремятся куда-то, все в Космос, в Космос, но зачем? Зачем, скажите вы мне?! Когда они даже не знают того, что лежит у них здесь под ногами, в земле. Мы не знаем, что мы из себя представляем, откуда пришли в этот мир, из какой глины вылеплены, а туда же — занимаемся маниловщиной о космических просторах, братьях по разуму. Мы же ни черта не знаем о самом главном, самом первичном в нашей шкале познания, основе основ, той единственной истине-загадке: кто мы такие? Зачем живем? Каким образом стали тем, что мы есть? Во что превратимся через десять, сорок, триста тысяч лет? — Он подлил Мещерскому коньяка. — Полгода назад к нашему консультанту по палеопсихологии генерал из МВД обращался: поймали какого-то маньяка и просили нас дать объяснение его поступкам, аномалии поведения, обнаруженным в его характере элементам атавизма (Катя тут же остро насторожилась), так на подобные исследования нам двести тысяч долларов необходимы, новая лаборатория, здоровые животные, но разве же им объяснишь?

— Ваших сотрудников привлекают в качестве консультантов? — спросил Мещерский. — Палеопсихология, вы сказали?

— Да. Некоторых привлекают. Мы же человека изучаем, каким он был, во что превратился. — Ольгин мрачно усмехнулся. — Изучаем… козой на сохе пашем. Я вот ездил прошлый год в Штаты. Ну, пусть там дураки против наших корифеев, но там же условия для работы какие: лаборатории, средства! Только на раскопки палеолитической стоянки в Неваде ежегодно тратится полтора миллиона долларов. А у нас…

— А в Америке тоже в качестве моделей в опытах человекообразных обезьян используют? — выпалила Катя.

Ольгин с удивлением покосился на нее:

— Конечно, используют.

— А как же быть с утверждением: «Never tested on animals»[12]?

— А вот так. Фраза фразой, а обезьяны удобны. Они идеальные объекты для наблюдений. Вроде нашего с вами зеркала. Многое можно вспомнить, глядя на них.

— Но они же живые существа, они же страдают, — не унималась Катя.

— Милая девушка, когда у вас болит горлышко, вы бежите в аптеку за таблетками и не задумываетесь о том, сколько этих самых живых существ передохло в экспериментах по их созданию. Зато горлышко быстро пройдет.

Катя сжала губы: наглец. Мы же с тобой почти не знакомы, что ж ты так дерзишь-то, а?

— Да, Александр Николаевич, вы совершенно правы: пока в стране царит дух беспардонного торгашества, науке придется жить в забросе. — Мещерский быстро переводил разговор на какую-то, видимо, уже прежде обсуждаемую тему. — А так как этот дух у нас уже прочно укоренился, то…

— Были времена, — перебил его Ольгин и мягко взглянул на Катю, словно извиняясь за допущенную резкость. — Были времена, когда примерно в