Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 - Татьяна Юрьевна Степанова Страница 292

— Господи, да кому он мешает-то? — Званцев всплеснул руками. — К нам он не пристает, работает старательно. А что треплется — так пускай его. А на его оклад все равно никого не сыщешь. Он вполне безвредный, тем более сейчас и жаловаться на него некому стало. Да… эх, баба Сима… Скоро ли вы…

Он хотел спросить, скоро ли найдут убийцу, но ему помешали. Со стороны клеток донесся резкий визг, затем уханье.

— Черт, Флора снова руки распускает, — Званцев двинулся к клеткам. Колосов последовал за ним.

Когда они подошли ближе, из дальнего конца обезьянника стал слышен и другой звук: глухое мерное постукивание.

Шимпанзе Флора и Чарли сидели в смежных клетках, разгороженных сетчатыми «ширмами». Сейчас сетка была немного сдвинута, так что между нею и стеной оставалось свободным узкое пространство. Обезьяны сидели у самой перегородки. Самка Флора просунула в щель длинную волосатую руку и пыталась схватить Чарли. Тот увертывался, ухая, когда же ей удавалось ухватить его, разражался притворно негодующим визгом. Званцев задвинул сетку на место.

— А почему вы не держите их вместе? — спросил Никита и прислушался: снова донеслись те звуки — словно кто-то забивал молотком клинья.

— Флоре общество противопоказано.

— Почему?

— По причине странностей характера.

— Странностей? Каких?

— В Берлинском зоопарке она содержалась в вольере в стаде с другими шимпанзе. Все было хорошо, но вдруг она повела себя несколько необычно: отняла и убила у своих соплеменников двух детенышей. И съела их.

Никита покосился на обезьяну. Та, тихо пыхтя, искала что-то у себя в шерсти.

— Значит, они все-таки убивают? — спросил он, и голос его дрогнул.

Званцев вздохнул.

— Если встречаются два стада шимпанзе, между ними вспыхивает весьма кровопролитная война. Почти как у нас. Но внутри стада-семьи убийство сородичей, тем более детенышей — вещь из ряда вон выходящая. У Флоры ярко выраженная аномалия поведения. Она убивает слабых, и не только из побуждения каннибализма, но ради самого акта убийства. Поэтому мы держим ее отдельно.

— Держите и изучаете. А как… — Никита сглотнул. — % Каким образом они убивают?

— По-разному. Известная натуралистка Джейн Гудолл описывала различные способы охоты шимпанзе на обезьян других пород. Они могут оторвать у жертвы конечности, выпотрошить, размозжить череп, наконец.

— Олег… а на людей… на людей они нападают?

— В Руанде, кажется, были зафиксированы два случая нападения на детей. Но оба раза спровоцированные. В принципе, если их не трогать, они мало нами интересуются.

— Ничего себе мало, ишь как смотрит! — Никита кивнул на Чарли, прильнувшего к прутьям. Он перевел взгляд на Флору.

Тут снова донесся стук.

— Выходит, мозги и они любят, — пробормотал Никита.

— Лакомятся иногда. А кто еще? Вы сказали «и они»?

— А, ерунда. А кто это у вас там долбит?

— Это один из наших экспериментов по программе «Рубеж человека». Ольгин говорил вам, кажется. Хотите взглянуть?

Званцев гостеприимно повел его вдоль клеток.

— Исследуется возможность современного антропоида перейти от случайно найденного орудия к изготовлению с его помощью уже другого посредника — примитивного орудия труда, — пояснил он. — Это наша давняя тема. Они… Никита Михайлович, что с вами? С сердцем плохо, да?

Никита, белый как полотно, остановившимся взглядом смотрел сквозь прутья клетки, где Хамфри, тот самый великан Хамфри сидел на бетонном полу и долбил камнем по струганому деревянному диску. И камень, зажатый в его мускулистой лапе, был как две капли воды похож на те, что некогда изымались с мест убийств в Брянцеве и Новоспасском!

— Нет, все нормально… Что это? — прошептал Никита. — Что он делает? Что это за камень?

Званцев испуганно заглядывал ему в лицо.

— Спазм, сейчас пройдет… А это… это специальное рубило, так называемый мустьерский камень. Мы используем его в этой серии опытов. Вам лучше?

Никита кивнул, стиснув зубы.

— Хамфри дают дубовый диск, неподатливый для его рук и зубов. Для предполагаемой обработки предлагается и камень. Мы показываем ему, как им надо оперировать. Камень в форме шельского рубила специально изготовляется в лаборатории нашего института — это обычные экспериментальные образцы.

— И что получается? Что делает… обезьяна?

— Да ничего, как видите. По диску долбит хаотично и беспорядочно, ни одного целенаправленного движения не зафиксировано, а мы уж, слава богу, полгода так экспериментируем.

— С апреля? С апреля, да?!

— Да, с апреля. А что с вами, Никита Михайлович? Давайте я вам валокординчику у себя накапаю, а?

— К черту! Простите. Этот камень… рубило… где вы его берете?

Званцев улыбнулся, но в глазах его светилась тревога.

— В нашем институте есть лаборатория, специализирующаяся по первобытной технике. Пухов Борис Ильич, наш главный консультант, великий знаток орудий, используемых ископаемыми предками человека. Нет, вы как хотите, а валокордин я вам сейчас принесу! — Званцев махнул рукой и умчался к себе в избушку.

Колосов и обезьяна остались наедине, разгороженные стальными прутьями. Хамфри отшвырнул камень. Он не спускал с человека глаз, и во взгляде его начальнику отдела убийств почудилась насмешка.

Глава 29

ГОДОВЩИНА

Единственное, что оставалось Кате после всех ее трудов, — это ожидание. Терпеливое ожидание у моря погоды. Дни летели за днями. Было, как всегда, много работы: в области шла операция «Контингент» — искали находящихся в бегах и федеральном розыске убийц, насильников, грабителей и воров. Каждое удачное задержание контингента становилось информацией для печати.

Однажды вечером домой к Кате, заехал Мещерский. Пока она крутилась на кухне, готовя ужин, Кравченко вслух читал приятелю ее статью в «Вестнике Подмосковья» о торговцах героином. Окончив, он весьма невежливо зевнул:

— Я вас прочел и огорчился. Зачем я грамоте учился? Охо-хо, как же мне все это обрыдло: эта наркота, эта грязь, бомжи, мафия наша полуграмотная. Когда ж этому конец-то будет? '

— Мы не в Европе, Вадя, — заметил Мещерский, отобрал газету, бережно сложил ее и спрятал в карман. — Азия есть Азия.

— Сидит этакая харя на нарах, кочевряжится, изображая «крестного папаню» — Креста там, Пуделя или Кирпича очередного. А ей так и хочется сказать: харя ты харя, куда ты, харя, лезешь? Посмотри на себя, морда коса, тебе б на вечные времена в магаданском пересыльном в дырочку свиристеть, а ты… Эх, да что там! — Кравченко махнул рукой. — Mort du vinaigre![11] Чтоб вас! И ты, Катька, тратишь свои лучшие годы на описание всей этой сволочи рваной.

— Борьбы с ней, — вставила Катя.

— Все едино. Скучно мне, дорогие мои, ох, как мне скучно все это читать, все это смотреть. Хоть бы случилось что-нибудь этакое.

— Вот случилось, а ты им не желаешь заниматься, — улыбнулся Мещерский.

Кравченко