Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 - Татьяна Юрьевна Степанова Страница 275

Светлана ждала ее на крыльце флигеля. Роман Жуков стоял внизу, у самых ступенек. Снизу он и смотрел на Кораблину. ТОЛЬКО НА КОРАБЛИНУ.

Его мотоцикл был тут же — яркий, сверкающий. С сиденьем бордового цвета, лихо приподнятым, точно кавалерийское седло, с великим множеством хромированных наворотов. На сиденье лежал черный шлем, точно рыцарский — только без плюмажа.

Жуков-старший вблизи выглядел очень-очень юным. Даже на девятнадцать свои не тянул. Кожа его, загорелая, покрытая пылью, была еще по-детски гладкой — ни намека на растительность. Фигура угловатая, хрупкая. Глаза… Их затеняло что-то. Катя не находила слов, чтобы описать это. Жажда? Надежда?

Однако все это предназначалось только Кораблиной. Когда Жуков переводил взор на Катю, она не чувствовала ничего, кроме его полнейшего равнодушия.

Странная штука первая любовь. Особенно если наблюдаешь ее со стороны. Нигде не ощущаешь себя настолько лишним, как в компании влюбленных, что стыдятся при тебе говорить друг с другом.

Но Катя, как бы ни было ей неприятно такое пренебрежение, решила не обращать на него внимания.

— Я Екатерина Петровская, добрый вечер, — представилась она с достоинством.

— Знаю. У меня твой телефон валяется где-то, — отозвался Жуков.

— Кеша передал?

— Он.

Катя не стала допытываться, отчего старший Жуков не позвонил ей. К чему?

— Ну, зачем я тебе? — спросил он. — Ты из ментовки?

— Я из милиции. Я журналист. А нужен ты мне, чтобы познакомить меня с этим вашим предводителем. С Акелой.

Жуков усмехнулся, стер кожаной перчаткой-митенкой пыль со щеки.

— Кто-то слишком многого хочет. Прикинь.

— Роман, — тихо позвала Кораблина.

— Что? — он поднял голову. — Ничего.

— Когда ты видел Стасика в последний раз? — сурово спросила Катя.

— Утром. Ну… тогда… В общем, утром, за день до того, как…

— Он у вас жил?

— Жил. Кешка тебе сказал ведь.

— А почему ты вот ей, — Катя кивнула на учительницу, — не сказал, что Стасика выгнали из дома? Ты же знал.

Жуков молчал.

«Сукин ты сын, — думала Катя злобно. — Мальчишка. Свой интерес имел, поэтому молчал. Чтобы он тебе тут не мешал клинья подбивать».

— Почему Стасик от вас ушел? — продолжала она допрос.

— Я не знаю.

— Был кто-то, кроме тебя, в вашей квартире?

— Нет. — Однако ответ прозвучал как-то по-иному, чем прежние.

— Но ведь там что-то произошло! Почему Стасик так вдруг ушел? Почему болтался ночью по улицам, но не вернулся? Почему?

— Я не знаю. Может, с Кешкой они не поладили? Мальки ж, много им надо, чтоб поцапаться?

— Роман, я тебя вот при ней, при Светлане, спрашиваю еще раз.

— Да не знаю я! — Он с вызовом смотрел на Катю. — Меня ж там не было! Если бы я знал, то… — Он стукнул кулаком по перилам крыльца. — Ну что ты пристала ко мне?

Кораблина отвернулась, прислонилась к стене. Коса ее расплелась. Пышные волосы укрыли ее плечи словно шалью.

— Раз не знаешь, тогда ты познакомишь меня с Акелой, — нелогично, но безапелляционно заявила Катя.

— Нет. Я не могу.

— Нет, ты познакомишь!

— Да он с тобой говорить-то не станет!

— Станет. Это не твоя забота. Ты просто привезешь меня туда, где соберется ваша стая.

Жуков покачал головой. Катя шагнула к нему, с силой развернула его к себе.

— Ты, мотоциклист чертов, — прошипела она. — Ты что, не понимаешь? РЕБЕНОК УБИТ. Зверски. Тот ребенок, которого вот она, твоя Светка, на которую ты смотришь, словно пес голодный, любила. Из-за которого она виноватой всю жизнь себя будет чувствовать, хотя и не виновата ни в чем! Стасик убит. Его двадцать девять раз ударили ножом. Двадцать девять — ребенка одиннадцати лет, такого же, как твой Кешка! На нем места живого не осталось! А тот, кто это сотворил, — на свободе. Ходит по этому городу. Он может повторить все ЭТО хоть сегодня ночью с любым, как ты выражаешься, мальком. А я… я ведь не прошу тебя поймать его — я знаю, что ты, трус несчастный, скажешь: ментам не помогаю, я тебя прощу всего лишь отвезти меня туда, где собирается эта ваша дурацкая стая, которой бредил Стасик!

Жуков выдрался из ее рук.

— Я не трус! — крикнул он. — Я… Если б я только знал… догадывался, я бы сам… Света! Света!

Но Кораблина уже закрывала за собой дверь, покидая их.

— Дурак! — Кате хотелось отхлестать его по щекам, отлупить. Трясти так, чтоб зазвенели все эти идиотские заклепки, «молнии» и бляхи на его куртке. — Дурак, мальчишка! Она же любит тебя, а ты ради нее не хочешь даже…

— Но он не будет с тобой говорить! Акела — не я.

— Это не твое дело. Повторяю: ты меня туда привезешь. И все.

Он молчал. Глядел на темные окна жилища Кораблиной.

— Ну? — Катя не отпускала его.

— Ладно. — Он выдохнул, словно собираясь прыгать в воду. — Черт с тобой.

— Когда?

— В среду — полнолуние.

— И что?

— Приезжай сюда к одиннадцати. Одна, без этих ваших дегенератов в масках с дубинками. Я отвезу тебя к нему… к нам.

Катя разжала пальцы.

— У вашего Акелы есть нормальное имя? — спросила она с усмешкой. — Тебя вот тоже Чилем звать как-то не очень.

— Иван.

— А фамилия?

Жуков отвернулся.

— Я приеду в среду в одиннадцать вечера одна, — пообещала Катя. Помедлила, а затем зашагала к остановке через этот темный, душный дворянский вишневый сад.

Пройдя немного, остановилась.

Жуков все стоял у школьного крыльца. Шлем его, черный, без рыцарского плюмажа, скатился с мотоцикла и валялся в траве.

— Что же ты? — крикнула Катя. — Иди к ней. Она же ждет. Иди! — И добавила шепотом: — Щенок бесхвостый.

Глава 23

ЗАГАДКА ЖЕНЩИНЫ

Было семь часов знойного вечера на Яузской набережной, когда в квартиру Мещерского, проигнорировав звонок, кто-то громко и требовательно постучал. Открыв дверь, Сергей узрел на пороге Вадима Кравченко. Тот отодвинул хозяина с порога, прошел в «географическую» комнату, сел на диван и, достав из кармана джинсов сигареты и зажигалку, закурил.

— Сегодня я ночую у тебя, старик, — сообщил он невозмутимо.

Мещерский тоже сел на диван.

— Снова поссорились? — спросил он. Кравченко отрицательно покачал головой.

— А что тогда случилось?

— Ничего. Она сказала: «Иди куда-нибудь, сегодня ты мне мешаешь».

— Катя собирается работать? Она же говорила, что не начнет новую книгу, пока…

Мещерский умолк. Кравченко скрестил руки на груди и медленно вытянулся на диване. Сигарета прилипла к его нижней губе.

— Ничего, что я к тебе? Домой не хочу, — сказал он тихо.

Мещерский кивнул.

— И что вы друг с другом делаете? Зачем?

— Свобода, равенство, независимость, творчество, — перечислил Кравченко и