Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 - Татьяна Юрьевна Степанова Страница 182

смотрел ей в глаза. — Катя, простите нас: меня, его. Степка себя не помнит сейчас. Это не он, это все болезнь, понимаете? Понимаешь ты? Он же не такой… Только я один знаю, каким он был до той проклятой охоты, до больницы… Катя, это все бред, что вы про него думаете, в чем подозреваете… Клянусь вам, он не может никого убить. Ради бога, не губите нас, его, не говорите своим, что произошло.

Прошу тебя — не говори этим своим золотопогонникам, они же как псы, им бы лишь человека схватить, а что он не в себе… Катя, я его утром к врачу отвезу, может быть, удастся его на время в больницу поместить!

— Он там? — Катя смотрела на окна корпуса.

— Да. Я тебя… я вас к нам на дачу отвезу. Потом за ним вернусь. Он мне обещал, дал слово. Катя… Пожалуйста, простите его. И не говорите никому, ради меня, ради Лизы, ради нашей семьи!

Катя почувствовала, как снова комом к горлу подступает тошнота. Дмитрий был очень похож на своего брата. Близнецы: два отражения в зеркале, две копии одной трагической и фарсовой маски — те же жесты, то же лицо, та же интонация, слова, правда, иные…

— Увези меня отсюда, — сказала она хрипло. — И не надо ни о чем меня спрашивать. И просить тоже. Я еще не знаю, Дима, что тебе… вам обещать. И что думать о вас всех…

Глава 23

НА ГОРЯЧЕЙ СКОВОРОДКЕ

Всю ночь Кате снилась пустая лодка с обломанными веслами. Она плыла по реке, подхваченная медленным течением. И вода в реке была бурой, глинистой, в ее мутных струях не видно было ни берегов, ни мелей, ни дна.

Проснулась она поздно. Посмотрела на часики — они все еще были на левой руке и даже шли: без четверти одиннадцать. За окном стучал по стеклу дождик.

Проснуться поздним воскресным утром в чужом доме, чужой постели…

Как Дмитрий привез ее вчера в Уваровку на дачу, как их тут встретила встревоженная домработница Маруся, как потом они вдвоем с близнецом взгромоздили ее по лестнице на второй этаж сюда, в эту вот спальню, Катя помнила смутно. Видимо, Дмитрий дал ей в том стакане горячего сладкого чая и какое-то успокоительное, а может, и просто снотворное.

С первого же взгляда, брошенного на обстановку, ей стало ясно: это комната Дмитрия. Он уложил ее в свою постель. Но белье свежее, чистое, крахмальное. А рядом на столике — полотенце и еще какие-то вещи. Мебель в его комнате была самой простой, как и на всех старых дачах. Из новых вещей только видеодвойка на подоконнике да стопка кассет. На столике еще лежало то, чем тут пользовался он, — зажигалка, пачка сигарет. Рядом — фотография в рамке: очень красивая женщина в коротком цветном кримпленовом платье по моде семидесятых годов держит за руки двух серьезных первоклассников-близнецов, обнимающих каждый по роскошному букету гладиолусов. Мать близнецов — первая жена ныне уже тоже покойного Владимира Кирилловича, как помнится, рассказывал Мещерский Кате, умерла от диабета совсем молодой.

Катя вздохнула тяжко, протерла глаза, откинула одеяло.

Димка так, видно, и не решился ее раздеть, поэтому она спала всю ночь в своих… тряпках. Увы, все это уже не более чем тряпки — кофточка без единой пуговицы, разорванная по шву юбка. Она взяла полотенце. Под ним лежал аккуратно свернутый мужской махровый халат и синий мягкий мужской свитер. Димка оставил ей свои вещи.

Внизу Катю встретили обе старухи: Анна Павловна и домработница Маруся. Первая, безумная, седая, скорчившаяся в своем кресле, смотрела на Катю тупо-бессмысленно. Вторая — сочувственно-горестно. Домработница засуетилась, повела Катю на террасу к столу, мигом принесла горячего кофе, омлет на сковороде, хлеб. Она тараторила без умолку, через каждое слово повторяя «Димочка»: «Димочка звонил, просил не беспокоиться».

За Катей в двенадцать придет машина «с фирмы» — он распорядился, отвезет ее домой, он позвонит и ей. Потом…

— Он повез Степана к врачу? — прямо спросила Катя.

Домработница горько вздохнула, развела руками — не знаю, мол. Но по ее виду было ясно: все-то она знает или о многом догадывается.

За стол завтракать вместе с Катей сел младший брат близнецов Иван. Бледный, осунувшийся. Кивнул Кате. Услыхав про машину, заявил, что тоже поедет в Москву, с ними.

— Мы вчера сюда прямо с поминок приехали с Димкой, — сказал он, болтая ложкой в кофе, — он психанул там вчера.

— Много народа было на кладбище? — спросила Катя — надо же было что-то спросить у этого полузнакомого ей парня.

Иван кивнул.

— Панихиду по папе отслужили? — Это был важный вопрос. Ответ на него Кате очень хотелось услышать.

— Да, отслужили. — Иван глянул на Катю и тут же опустил глаза. — Там же, в Николо-Архангельском, в часовне. Отец хотел, чтобы его туда, к маме положили. Не к деду, а туда.

— К маме твоих братьев, Иван? К мачехе? Или…

— К моей матери, — парень утопил подбородок в кулаке, пригорюнился. Вот и ушел наш старик, остались мы одни.

Вот и все. Что тут творилось вчера, так и не скажешь? Так и будем в молчанку играть? Это он тебя так ударил? Сволочь.

Прежде меня, потом Лизку мордовал, а теперь вот… Когда вчера он не явился, мы с Димкой сразу поняли — что-то случилось. От Степки сейчас всего ожидать можно…

«Не явился хоронить отца, а помчался громить цыганский поселок», — Катя не стала произносить этого вслух. О событиях ночи ей вообще не хотелось говорить. Ни с кем.

Машина прибыла ровно в назначенный час. Новенькая белая «Ауди» с шофером. Иван тут же начал уговаривать домработницу, чтобы она «собирала бабушку».

— Надо и вам переезжать в Москву, — твердил он.

Домработница отказывалась наотрез. Видимо, в этом вопросе Иван не был для нее авторитетом.

— Никак не хочет со мной ехать, — Иван криво усмехнулся. — Димкиного приказа еще не получила на сборы. Я хотел старух забрать, хотел даже с ними пожить в нашей старой квартире, пока… Ну, в общем, пока все не устроится. А Димон наш, видите ли, на это еще «добро» не дал. Маруська ему в рот смотрит, старая дура. А того не понимает, что Димочка наш… Да нужны они ему обе! Бабку он непременно в дом престарелых сдаст — это факт. Наверняка и место в доме Яблочкиной уже подыскал. А Маруську вообще в шею. Он всех, всех нас теперь распихает отсюда куда подальше.

— Ты несправедлив, Иван, — Катя