Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 - Татьяна Юрьевна Степанова Страница 180

Прижался к Кате. Сквозь тонкую ткань кофточки она ощущала, какое у него тело — горячее. Суперсамец. Господи, так вот они какие в жизни… Катя чувствовала тупую боль в ключице, шея тоже болела. А ведь он ударил ее в четверть силы.

Захотел — убить бы мог, ребром ладони по шее-то… Они вон какие кирпичи перерубают! После того как он ее ударил, у Кати внутри словно что-то оборвалось. И дело было не в боли. Что сломанные кости, синяки? Срастутся, заживут. Но ее ни разу в жизни не ударил ни один мужчина. На нее никто ни разу не поднимал руки, не повышал голоса, и то, что он это сделал… Она и представить себе не могла, что с ней кто-то посмеет обращаться вот так…

Степан приподнял ее. Она почувствовала, что он расстегивает «молнию» на черных джинсах. Делал он все молча. Ученички к происходящему интереса словно и не проявляли.

Пялились в окна. По пути машина дважды останавливалась, и они выходили по двое, коротко кивнув, и тут же исчезали во тьме. Погони никакой не было, шоссе было пустынным, но вели они себя так, словно за ними гнались. Скоро в джипе остались только они с Базаровым да водитель. Тот смотрел только на дорогу, не оборачиваясь.

— Кожа у тебя полынью пахнет, — прошептал Базаров, она ощутила его дыхание на своем затылке. — Лизка духи на себя флаконами льет, а ты… А все же какая ты, Катюша, стерва. Тихая-тихая, — он прижался к ней плотнее, — ты ведь голову мне проломить могла. И не пожалела даже… Нет? Совсем не пожалела?

Она чувствовала, как двигаются его бедра, он целовал ее плечи, шею, волосы.

— Сейчас приедем ко мне… В гости… Поговорим как люди., не как животные… Это Лизка все твердит, как люди, не как животные… Ну, не поворачивайся, не вырывайся ты, сиди так, пожалуйста, прошу тебя… Я же пока ничего тебе не делаю.

Катенька, милая моя…

— Не смей меня трогать, — прошептала Катя. От этого проклятого слова «милая» ей снова хотелось убить его и… не убивать одновременно.

— Как тебя Вадька, наверное, бережет, а? — Он не слышал. — Не обижает, грубым не бывает, только ласковым…

А он не импотент случаем, а?

— Он тебя убьет, Степка. — В тот миг Кате очень хотелось верить, что Кравченко, когда вернется, будет как рыцарь биться за нее с этим…

— Рохля он. Хоть и профи. Лентяй. Сила есть — духа нет.

Настоящего духа нет, выродился дух, скукожился… Такому, Катюша, бездуховному, шею проще чем быку свернуть…

Катя замерла.

— Вырожденец он, твой Вадичка, все вы вырожденцы, — Базаров тяжело дышал, словно плыл, борясь с океанскими волнами. — Жертвенного духа нет в вас, того, что делает человека человеком, мужчину мужчиной… Сгниете вы, никто про вас и не вспомнит. Ни сказок про вас не расскажут… Ни песен… А я вот за вас жизнь отдам За тебя, за Лизку, за Димку, даже за Вадьку твоего… Потому что я готов… Дух мой — во мне… Сиди, кому сказал! Разве не знаешь, что нам порой нельзя отказывать? Не то возьмем сами, что нам причитается по праву… Заставим дарить то, что нам нужно, и так, как нам нужно… Потому что нам… мне… за мою готовность, за мою радость жертвы… за то, что я смерти в лицо смотрю без страха, это уже подарено богом. Богом, понимаешь, я беру свое и по праву…

— Отпусти меня! Что за бред ты несешь? Зачем мне от тебя жертвы! — Катя вырывалась из его объятий все слабее и слабее. Она ощущала себя в полной его власти. И несмотря на то, что в ее душе были и гнев, и гадливость, и обида, и страх, и унижение, это ощущение его близости, его силы и одновременно его слабости, потому что он задыхался на ее плече от страсти, это не было уже так отвратительно, так… Барьеры ломались. Его тело, его руки, его губы, его голос, стук его сердца подчиняли. И он понял, что она чувствует. Бережно, очень бережно, развернул к себе. Взгляд его был каким-то уплывающим, ускользающим, словно он ощупывал ее лицо…

— Вот видишь, — прошептал он, — как у нас все славно может получиться. Сейчас приедем — туфельки с тебя сниму, как раб с принцессы… Ноги буду целовать. На руках носить. Ты только не спорь со мной… Лизка всегда мной довольна бывает потом, хоть и скандалит так же вот сначала…

Не подчиняется… Дуреха, не понимает… Как я ее любить хочу, как люблю… Раньше все ночи не спал, лежал, смотрел, как она хороша…когда делает все как надо, не спорит, подчиняется. Извращением меня не называет, жалеет, — он уткнулся лицом Кате в грудь. — Грязный я, да? Это сажа, ничего, отмою сейчас… Запачкаю тебя… Ну, не бойся. — Он крепко обнял ее, целуя туда, куда прежде бил ребром ладони — в шею. — Боль причинил? Ну, прости…

— Степа, пожалуйста… не надо, ради бога не надо. Это нечестно так поступать… Это же ужасно просто, — Катя закрыла глаза. Он не держал ее, а она уже не вырывалась. Чувствовала себя гусеницей, которую вот-вот должны перекусить пополам его зубы.

Джип миновал кирпичный развалившийся забор. В свете фар мелькнул темный фасад бывшей базы отдыха. Степан выпрыгнул из машины. Бережно высадил Катю. Она не вырывалась из его объятий.

— Ночь сегодня сумасшедшая. — Он запрокинул голову. — Темная, безлунная… Как в медвежьей берлоге… Ты дрожишь вся. Тебе холодно? — Катя вздрогнула: эту же самую фразу, с этими же интонациями говорил ей его брат в ночь смерти их отца. «Его же хоронили сегодня, как же он может вот так сейчас…»

— Не от холода, от страха…

— Я тебя напугал? — Базаров легонько подтолкнул ее вперед.

— Кто… — Катя набрала в легкие побольше воздуха, она почему-то задыхалась. — Кто тебе… кто ты такой… чтобы мне тебя бояться…

Он смотрел на нее, снова слабо улыбаясь, словно в раздумье, словно она болтала бог весть какую чушь, а он снисходил…

— Когда люди что-то очень хотят, нужно это делать, — сказал он, — иди ко мне, ну! — Он рывком приподнял Катю, сомкнул руки замком, чтобы она плотно сидела на