Кровь служанки - Алеся Кузнецова Страница 40

Глава 26. Коридоры

Эва прислонилась к стене, пальцы вцепились в ткань и теперь майка дрожала в руках, но выпустить ее она не имела сил и лишь еще сильнее сжимала, пока боль и напряжение не стали нетерпимыми. С каждым вдохом еле слышный запах амбры и сандала становился все сильнее, все реальнее и, казалось, уже заполнял всю комнату, не оставляя ни единого шанса на спасительное заблуждение.

Мир расплывался: стены будто подрагивали, ковер уходил из-под ног, чемодан зиял открытой пастью, как улика, желавшая поглотить и разрушить то, что уже и так, наверное, не спасти…

Она шагнула назад, едва не споткнувшись о край кровати. «Нет. Ошибка. Совпадение. У Дианы может быть кто-то другой, кто носит такие же майки, кто пользуется тем же парфюмом, только не ее Арно…».

Но чем упрямее она убеждала себя, тем сильнее бился в висках пульс, разливаясь гулом во всей голове. Ткань под пальцами была до боли знакомой: плотная, упругая, чуть шершавый логотип. Но мало ли в мире таких маек? Это же серийное производство. Эва смотрела на безжизненный хлопок как на живое существо, которое только что предало ее. Она брезгливо поморщилась и почувствовала подступающий к горлу позыв тошноты. Пальцы расжались и майка безвольно упала на пол, оставив на ладонях липкий холод.

Голова кружилась и нужно было лечь, чтобы не распластаться самой на этом дурацком полу. «Надо лечь. Просто лечь. Завтра все станет яснее. Завтра…» – повторяла она, хотя знала: это «завтра» уже никогда не будет прежним.

Ноги не слушались, но пересилив себя, она добралась до кровати и медленно откинулась назад, уткнувшись затылком в подушку. Тело била мелкая дрожь, руки стали безвольными. Она перевела взгляд на чемодан и вдруг осознала, что совсем скоро сюда вернется Диана.

Эва вскочила и, превозмогая свое состояние, быстро стащила с себя мокрое после сада платье. Странно, но холод прилипшей к телу мокрой одежды она ощутила только тогда, когда переоделась в свитер и джинсы. Достала свой любимый роскошный кардиган из шкафа. Но перед глазами тут же возникла улыбка Арно. Они вместе выбирали ей кардиган в одном из самых дорогих магазинов Лиона.

"У моей жены должно быть все самое лучшее", – смеялся муж, скупая ненужные красивые вещи. Но этот кардиган она любила… Эва швырнула его в угол и достала из шкафа большой палантин верблюжьего цвета, который купила сама еще до свадьбы. Палантин оказался в сумке случайно, она положила его туда в последнюю минуту перед выездом, не зная какая вообще погода может быть в Беларуси, но желая быть готовой к любому развитию событий. К такому она точно не смогла бы подготовиться. Теплая шерсть палантина не могла согреть, но хотя бы создавала иллюзию защиты, словно так можно укрыться от ненужных взглядов и вопросов.

В комнате снова стало тесно, но через пару минут дрожь в теле унялась. Эва обвела взглядом стены, потолок, пол – все давило, все чужое, все предательски молчало и у нее не было понимания, что теперь делать. В университете такому не учили. Посреди комнаты нелепым пятном как открытая рана по-прежнему торчал желтый чемодан.

Она сжала кулаки, стараясь удержать себя в этом мире и не позволить темноте накрыть с головой. Если останется здесь еще хоть на минуту, то сломается окончательно. Поправила палантин на плечах, словно ребенок, натягивающий одеяло до самого подбородка, лишь бы укрыться от страшного сна. Посмотрела на чемодан и захлопнула с силой его крышку.

Нужно идти. Просто идти. Хоть куда-то, где стены не давят, где можно дышать и слышать что-то иное, кроме собственного бешеного ритма сердца.

Коридоры больше не вызывали у нее страха. В них можно было спрятаться и плакать в одиночестве, пока тебя никто не видит. Главное, идти, не зная куда приведут шаги. Стены были холодными, но они хотя бы не пахли Арно и не хранили запахов чужого чемодана.

Она присела на скамью в нише и долго смотрела на резную изящную статуэтку нимфы восемнадцатого века, потом перешла в следующий зал и забралась с ногами на широкий подоконник рядом с гобеленом. Потом почти полчаса просто смотрела в темноту ночи за окном, но и это место было чужим. Словно гонимая невыносимой болью она переходила из комнаты в комнату, сменяя высокое кресло у столика на серую каменную скамейку в коридоре со сквозняками, и потом снова попадая в очередной зал, уставленный дорогими предметами прошлого, но так и не находя покоя.

Она смотрела на потухшие без солнечного света витражи и думала: сколько женщин до нее сидели в этих залах так же с полными слез глазами? С отчаянием наблюдали как умирает внутри тебя любовь? Сколько женщин в мире также прижимали молча к губам вещи, пахнущие любимыми, оказавшимися чужими? Тысячи таких женщин… тысячи историй, и никто никогда не услышит их безмолвный крик.

В галерее перед портретом Алисии она позволила себе снова расплакаться. Этот коридор находился далеко от основного крыла и можно было плакать без риска оказаться услышанной. Алисия с портрета смотрела на нее с пониманием. По-прежнему чуть гордый строгий взгляд. Женщина, которая знает свое место… Вот! Вот оно… То, что так сильно задело Эву в этом портрете. В этих глазах и чуть вздернутом повороте головы. Она сама всю жизнь старательно играет отведенную ей другими роль и всегда знает свое место.

В детстве все было не так. Когда был жив папа… Эва была совсем другой. А потом с ней что-то случилось… и она не поняла когда так сильно изменилась.

Тогда она смеялась громко, до выступавших из глаз слез, и могла легко задавать неловкие вопросы. Маме не раз приходилось краснеть, а папа лишь хохотал, подхватывал ее на руки и говорил, что смелым можно все. Зато маму бросало в жар, когда Эва спрашивала у соседки почему у той "усики, как у дядьки», или у учителя "зачем он злится, если дети все равно вырастут умнее, чем он".

После смерти папы смех в доме стих. Мама все чаще шептала: «Не позорь семью. Девочка должна быть примером" и молча плакала в их с папой комнате. Она так и не убрала его вещи: Эва повсюду