Грибная неделя - Анна Викторовна Дашевская Страница 19

Отложил книгу, взял блокнот, полистал последние зарисовки, в основном лица – коллеги, смотрители охотничьего домика, полицейские, следователь… Бог его знает, удастся ли когда-нибудь это использовать. Так-то если вспомнить, дома лежат три десятка папок с разными набросками за последние лет пятнадцать, а в работу из них была использована хорошо если десятая часть.

Перелистнул страницу и вздрогнул: карандашный набросок того утра, когда мы все проснулись от Ирининого вопля. Лестница, у её последней ступеньки ничком лежит то, что было моим другом. И рядом скорчившаяся фигурка любившей его женщины.

Я резко захлопнул блокнот.

Похоже, уснуть в ближайшее время мне не светит, пойду искать компанию…

В гостиной горел камин, и в бликах пламени виднелась одинокая фигурка. Я подошёл ближе: Катя. Задумалась, смотрит в огонь, перед ней стоит опустевшая стеклянная кружка. Или это бокал на толстой ноге с ручкой? В общем, похоже, что девушка пила глинтвейн. Идея отличная, надо пойти и разнюхать, где такое дают.

Глинтвейн давали на кухне. Лидия Дмитриевна сидела в своём плетёном кресле, смотрела в заоконную темноту и прихлёбывала из точно такой же кружки-бокала что-то жёлтое.

– Алексей? Чего-нибудь хотите? Проголодались?

– Нет, Лидия Дмитриевна, что вы! После такого ужина долго есть не захочется… А вот чем это тут таким прекрасным пахнет?

– Катюша глинтвейн сварила. Будете?

– Буду!

Она встала и подошла к плите, не глядя, достала из коробки ещё одного толстоногого стеклянного монстра и сняла крышку с большой кастрюли. Пахло совершенно одуряюще…

– Я две налью, потому что Катя наверняка уже допила. Строго говоря, это не глинтвейн, а глювайн, потому как из белого вина. Ну, во всяком случае, немцы именно так определяют. Ах, какой глювайн делают в Гамбурге под Рождество!..

Лидия Дмитриевна оборвала себя на полуфразе и протянула мне две кружки с напитком.

– Прошу вас!

Поблагодарив, я отправился в гостиную, к камину. Поставил обе кружки на столик, придвинул к огню второе кресло и сел рядом с Катериной.

– Отличная у тебя идея появилась насчёт глинтвейна! – сказал я, отпивая глоток. – Самое то по осенней погоде.

– Ага…

Катя обхватила свою кружку ладонями, но пить не спешила. Глядела в огонь.

Я помолчал, отпил ещё и спросил у неё максимально лёгким тоном.

– Слушай, а как тебя вообще занесло во флористику? У тебя ж какое-то совсем другое образование…

– Другое – это какое?

– Ну, я имел в виду, не аграрное…

– А-а… – она усмехнулась, глядя на меня. – Образование у меня и в самом деле далёкое от аграрного. Мы с тобой до некоторой степени коллеги. Я, Лёшенька, закончила Строгановку и получила диплом искусствоведа со специализацией на декоративно-прикладном искусстве. И диплом я писала, представь себе, о серии фарфоровых статуэток «Народности России», которую Николай II заказал к трёхсотлетию дома Романовых.

Замолчав, Катя снова отвернулась к огню.

– И что? – решился спросить я.

– И защитилась, ясное дело, – она пожала плечами. – У меня тогда были, что называется, тучные времена. Имелись папа – большой чиновник, мама – хозяйка салона живописи, жених – питерский бизнесмен… Поскольку обе государственных коллекции этих статуэток в Питере, одна в Эрмитажном музее фарфора, вторая – в этнографическом, я нарадоваться не могла, как всё славно складывается. Поступила в аспирантуру с той же темой, набирала потихоньку материал для диссертации, статейки писала. Для удовольствия пошла на серьёзные курсы флористики. А потом всё поломалось! – Катя отпила сразу большой глоток, закашлялась так, что даже слёзы выступили.

– Постучать по спине? – спросил я.

– Не надо! – она отдышалась и отставила кружку. – Поломалось всё самым пошлым образом. Папа ушёл из семьи к молодой женщине, моей ровеснице. Оказалось, что жениха моего я как таковая интересовала мало, ему нужны были папины связи. Мамин художественный салон не просуществовал и трёх месяцев без финансовой подпитки, она с трудом выкарабкалась из этого всего. Сразу состарилась и довольно быстро умерла, уже пять лет прошло. Писать диссертацию, не имея заработка, оказалось невозможно, потому что есть хочется каждый день. И от всего прекрасного прошлого у меня остались только квартира и два бесполезных диплома, по декоративно-прикладному искусству и по флористике. Я поискала работу по специальности…

– Да уж, тут только смеяться можно, – кивнул я.

– Именно. Устроилась продавцом в антикварный, случайно. Потихоньку вроде приспособилась, даже стала консультировать по своей теме – я ж не только про фарфор кое-что знаю, понимаешь? Тогда с Андреем и познакомилась. Ты знал, что он коллекционирует мелкую пластику? Правда, предпочитал восемнадцатый – начало девятнадцатого века, все эти фарфоровые кружева и галантные сценки. Ну, и про флористику мы тоже трепались иной раз за кофе. А потом антиквар мой помер, ему уже много лет было, далеко за восемьдесят. Внукам антиквариат был не интересен, и я осталась без работы.

– И пришла в «Сады», – заключил я.

– И пришла в «Сады», – повторила Катя, вздохнув.

ЧАСТЬ 3

«Пока перебираешь грибы, вспомнишь о каждом, где нашел, как его увидел, как он рос под кустом или деревом. Еще раз переживешь радость от каждой находки, особенно если были находки редкие и счастливые. Еще раз проплывут перед глазами все картины грибного леса, все укромные лесные уголки, где теперь тебя нет, но где все так же хмурятся темные ели, все так же лопочут на своем языке тронутые багрянцем осины».

Владимир Солоухин, «Третья охота»

Екатерина Черникова, флорист

Микроавтобус нам пригнали новенький, прямо-таки сверкающий.

В салоне три сиденья справа по ходу были одиночные, и я ухитрилась как раз такое и занять. Иначе бы рядом со мной села Тамара, болтала бы всю дорогу, не закрывая рта, и подумать бы не дала.

Как-то вчера у меня насчёт подумать не сложилось: возле камина с глинтвейном, как планировалось, не дал Алексей – пришёл, сел рядом, стал разговаривать. Потом спросил, как я вообще оказалась работающей в «Садах Эдема», и я – то ли под влиянием камина и вина, то ли просто расслабившись – рассказала всю историю без прикрас. Ну, с некоторыми купюрами, конечно. Зачем чужому человеку знать, как я ревела три дня после того, как Эдик, мой жених, потребовал вернуть кольцо и вообще подарки? А потом посмотрела в зеркало на свою физиономию, похожую на красную подушку, и поняла, что слёзы у меня кончились. Кстати, это оказалось правдой, даже на маминых похоронах я не плакала. Не могла.

Мы довольно долго ещё вчера болтали, время от времени подкармливая пламя полешком-другим; дров извели – страшно сказать, сколько. Но ничего серьёзного больше