Искатель, 2008 № 11 - Журнал «Искатель» Страница 8

Он цепко оглядел комнату на предмет орудия для завершения казни, но такого орудия, которое сочеталось бы с образом проститутки-убийцы, не обнаружил. Тогда он вырвал из дивана тяжелую пружинную седушку и, дико размахнувшись, жестким ее краем ударил Тягунова по голове. Голова свесилась набок. Несчастный растянулся на полу. Но он дышал! Вместо глаз между опухшими веками смотрели какие-то желатиновые крошки. Нет, он умрет, успокаивал себя Эдик. Однако бычья крепость хозяина вновь напугала убийцу. А вдруг оклемается к утру? Что делать? Под ногами хрустнуло... эх, дьявол, размахиваясь диванной седушкой, он разбил что-то в люстре; сразу и не заметил.

Паника плясала у него в груди. Он понимал, что не в состоянии отследить свои действия на предмет улик. Надо уходить, но не получалось, и еще полночи они провели здесь, принимая дополнительные меры для торжества смерти, потому что обреченный упорно продолжал жить.

Лола все это время сидела на кухне не шевелясь, руки между колен; она мерзла. С ненавистью посмотрев на нее, Эдик обратил внимание на ножки табурета. Тут в нем разгорелась окончательная злоба против неумирающего хозяина. Этот Жора своей живучестью измучил бедного Эдика, у бедного Эдика уже не осталось никаких сил. Он увидел в Жоре своего личного, ненавистного врага. Он отвинтил ножку, взял за тонкий конец, взвесил в руке — увесистая дубинка. Опустив голову, быстро вошел в комнату.

Вошел и сам чуть не упал замертво. Хозяин стоял со свернутой набок головой возле бюро. В руке у него был пистолет. Исковерканный Георгий Тягунов смотрел на Эдика одним не до конца оплывшим глазом. Эдик отпрыгнул в дверной проем, но Жора от усилий добраться до оружия так устал, что, не выстрелив, рухнул на ковер. Эдик с подлой поспешностью подскочил к нему и ударил ножкой табурета по виску. Он спешил разделаться с ним, пока тот не открыл свой глаз. Ему невыносимо было смотреть на старание изувеченной плоти жить, жить, жить. И кто знает, Жора мог и не глядя выстрелить. От удара буковой, усиленной стальным стержнем палкой по голове раздался какой-то фанерный хруст, и тут же большое тело забилось в судорогах. На проломленном виске расплылось темное пятно. «Ну, теперь уж все! — подумал со вздохом отвращения и облегчения Эдуард. — Вот мы оба отмучились».

Надо ли избавляться от убитого или оставить здесь? Если бы орудовала клофелинщица, она оставила бы тело на месте. Но возможны ли в таком случае подобные увечья и погром в квартире? Эдик не мог собраться с мыслями. Оставить пистолет в руке хозяина или забрать? Какой вариант больше похож на придуманную правду?

Стенные часы тихо пробили два часа ночи. За окном густо висел мрак. Где-то за домами взвыл пьяный голос, и вновь сошлась тишина, в которой бегали ненормальные и доселе неизвестные ему мысли.

— Слушай, ты стопку с чужими пальцами поставила на стол? Где она?

Он впервые за долгое время посмотрел ей в лицо и не узнал ее. Лола постарела и потеряла всякую привлекательность. Это было несчастное, одичалое лицо шизофренички. Послушно достав из сумочки стопку, завернутую в мягкую салфетку, Лола взялась развернуть салфетку, но Эдик выхватил и осторожно поставил сам, не добавляя новых отпечатков.

— С тобой делов наделаешь! — проворчал.

— Да иди ты! — ответила она ему с вызовом.

«Вот беда! Зачем я все это затеял? На кой хрен мне эта Светка, эти акции, эта вода? Ради чего я совершил такую подлость?» — спросил он себя и не ответил. На такие вопросы никто никогда не имел ответа. Просто совершил, и все.

— Мы с тобой даже вдвоем его не поднимем, — сказал он ей.

— Что?! — взвыла она в полный голос. — Я еще таскать должна?! Давай деньги сюда, ублюдок! И побыстрей!

— Тихо ты, чего разоралась?! — закричал он шепотом.

— А что, испугался, кровосос! Деньги давай! Ты говорил, что он всего-навсего уснет, а я уйду! А это что, что это?! — она тыкала пальцем в сторону комнаты.

Странно, подумал он, истерика не отменила в ней жадности. И как она ловко насчет сна заговорила, хотя ясно ведь знала, о каком сне речь. Они просто из тактичности, когда о деле договаривались, не произносили слово «смерть», заменили его «сном». Вот гадина!

Мелкие бесы пробегали по ее лицу. Глаза были напряжены, и ноздри стали большими, как у животного. Она оскалилась, показав передние зубы. Даже эти зубы имели гадкое и страшное выражение. Верхняя губа норовила задраться к носу, как у собаки в приступе ярости.

У него мелькнула мысль застрелить ее из Жориного пистолета и расположить так, будто они боролись. Она его — ядом, он ее — пулей. Мысль полезная, но не было сил эту мысль исполнить. К тому же Эдик еще никогда не стрелял из пистолета.

— Вот что, милая, пойдем отсюда. Нам надо рассчитаться, и вообще — пора.

Она резко встала и вышла из квартиры, топая, как пьяная лошадь. Он вспомнил о необходимости украсть украшения. Вернулся, выгреб из ящика бусы-цепочки, рассовал в два кармана плаща и выбежал за ней следом. Покойник лежал неподвижно и тихо, но Эдику показалось, что тот притаился и все слышит, а может, и видит, только это уже не связано с его закрытыми глазами и с его толстым ухом.

В машине Лола клацала зубами, но при виде денег собралась. Правда, пересчитать их никак не могла; он сам вместо нее сделал это дважды.

— Видела: пять тысяч. Все, мы в расчете. И не думай ни о чем. Тебе надо выспаться и все забыть. Куда тебя отвезти?

Она молчала.

— Куда, Юля?

Услышав свое родное имя, она выпрямилась, о чем-то вспомнила, потом припала к его плечу и зарыдала. Деньги посыпались с ее колен на пол.

— Ну все, успокойся. Ты хорошая девочка, тебе приснился страшный сон. Забудь. Спи! Спи, Юлечка, спи.

— О, если б это был сон! Я была бы самой счастливой на свете!

Она обмякла и тут же уснула. Теперь перед ним стоял во весь рост двухголовый вопрос о Лоле. Так... значит, завтра вернется Света, вызовет милицию — те начнут искать клофелинщицу. Пальцы на стопке чужие, сапоги на Лоле тоже были чужие, на два размера больше. Вроде не так оно и страшно... если