Твоя последняя ложь - Мэри Кубика Страница 79

Когда у Клары начинаются очередные схватки, у меня уже такое чувство, будто тяжесть всего мира свалилась у меня с плеч, и впервые за долгое время кажется, что все будет хорошо. Что абсолютно все будет хорошо.

Она вскрикивает от боли, а я крепко обнимаю ее и говорю ей, что она справится.

– Ты самая сильная женщина из всех, кого я знаю, – шепчу я ей на ухо, и это чистейшая правда. Клара – настоящий боец. Если кто-то в мире и способен с чем-то таким справиться, так это Клара. Все ее тело блестит от пота, тоненькое одеялко свалилось с ног на кафельный пол. Когда схватки проходят, она тяжело переводит дыхание, грудная клетка у нее расширяется и сжимается с каждым судорожным глотком воздуха. Она кладет голову мне на плечо, и я глажу ее по волосам.

– Чарльз… – шепчет мне Клара, хватая ртом воздух. – Давай назовем его Чарльз, – говорит она. Это уступка. Это имя моего отца и мое второе имя. Но я не позволяю Кларе поддаться страху.

– Нет, – говорю я ей, опускаясь на колени, чтобы видеть ее глаза в глаза, и пол впивается мне в колени так, что они скоро начинают гореть. Щеки у Клары пылают, румянец распространяется от лица к подбородку и шее. Ее глаза, всегда такие уверенные, полны страха, сомнений и усталости. Я держу ее руку в своей, прижимаю к сердцу и говорю ей: – Мы поймем, когда увидим его. Как только мы его увидим, то сразу поймем!

И в моем голосе звучит такая убежденность, что она кивает головой, поверив мне.

– Прости… – говорит она, имея в виду нашу ссору этим утром – из-за кофе и покраски спальни. Совершенно дурацкую ссору. Из-за того, что не стоит и выеденного яйца. Я тоже прошу у нее прощения.

– Это было глупо, – говорю я, и она соглашается:

– Очень глупо!

И наши губы соприкасаются, на какое-то время стирая этот момент из нашей памяти.

Врачиха опять возвращается, чтобы проверить Клару. На сей раз раскрытие уже девять сантиметров, сглаживание – все сто процентов.

– Мы на финишной прямой, – говорит она Кларе. – Скоро начнем тужиться. – И опять уходит.

Кларе хочется пить, но дозволены лишь кубики льда – довольно жалкий утешительный приз, когда буквально умираешь от жажды. Скармливаю ей остатки из пластикового стаканчика и говорю, что сейчас вернусь – пойду принесу еще. Но Клара цепляется за меня, умоляет не уходить.

– Кухня прямо напротив, одна нога здесь, другая там! – убеждаю я ее, но Клара крепко держит меня за руку и умоляет:

– Не оставляй меня одну! Пожалуйста, не оставляй меня! – И я таю, словно снежный сугроб в теплый весенний день. Как будто меня заколдовали. За всю свою жизнь я никого не любил так сильно, как Клару. Опять падаю на колени, вновь и вновь давая клятвы, что не уйду.

– Я здесь, – твержу я. – Я здесь. Я никуда не денусь. И никогда не оставлю тебя одну, – говорю я, когда медсестра забирает стаканчик у меня из рук.

Глажу Клару по волосам, когда начинаются очередные схватки; ее ногти с силой впиваются мне в кожу, оставляя вдавленные следы. Но я не обращаю на это внимания. Что бы я только ни отдал, чтобы сделать это за нее – самому родить нашего ребенка, унять эту боль!

– Если и есть кто-то во всем мире, кто может это сделать, Клара, то это только ты, – вновь шепчу я ей на ухо, когда она вскрикивает во время очередных схваток. – Дыши, Клара! – напоминаю я ей. – Просто дыши.

* * *

В палату в сопровождении своего дедушки входит Мейси, держа в руке листок плотной бумаги. Входит медленно, не спеша, не сводя глаз с недавнего пополнения в семействе – сморщенного существа, которое лежит на груди у матери в голубом одеяльце.

– Что это там у тебя? – спрашиваю я у Мейси, протягивая руку, чтобы обнять ее и поцеловать в лоб.

– Я нарисовала картинку! – объявляет она, показывая мне свой рисунок. – Это наша семья!

Опустив взгляд, вижу, что на ее рисунке наша семья состоит из четырех человек – плюс, естественно, Харриет.

– Кто это? – спрашиваю я, указывая по очереди на каждую из фигурок. «Папа», «мама», «я», объясняет Мейси, но когда я добираюсь до карманного размера фигурки в руке у Клары, размером не больше мышонка, если судить по масштабу рисунка Мейси, она говорит мне, что это Феликс. Крошечный Феликс, у которого, как у жука, тело состоит из трех частей и, пожалуй, имеется несколько лишних ног. Стоящие дыбом волосины у него на голове намного превосходят мои количеством.

– Феликс? – переспрашиваю я, когда мы с Кларой одновременно поднимаем глаза и встречаемся взглядом с Мейси.

– Кто такой Феликс? – спрашивает Клара.

– Вот Феликс! – уверенно говорит она, указывая зеленым мелком на ребенка у нее на руках, как будто все это время, пока мы с Кларой чесали репу, перебрасываясь разными вариантами, она знала, что ее братика зовут Феликс.

– Как Феликс из балета, – говорит Мейси, и мы с Кларой одновременно издаем протяжное «о-о-о…». Феликс из балета… Единственный мальчик во всем ее классе, в черных обтягивающих лосинах и белых футболках. Любовь всей жизни моей четырехлетней дочери.

Слышу, как Клара повторяет это слово, как попугай.

– Феликс, – произносит она со все возрастающей интонацией – не такой, что всегда следовала за моими предложениями имен: твердое, категоричное «нет». Поворачиваюсь к Кларе и вижу, что она протянула руку к рисунку Мейси, словно чтобы проверить, действительно ли мышеподобная фигурка на ладони ее нарисованной руки – это тот самый младенец, который сейчас беззвучно спит у нее на груди. На губах у нее появляется сдержанная улыбка, когда я опускаю Мейси на пол, и та неуклюже забирается на койку, чтобы присоединиться к матери и младшему братику под простынями. Клара смотрит на меня, ожидая одобрения, а я пожимаю плечами и говорю:

– Почему бы и нет?

Феликс… Это идеальное сочетание традиционного и модного, и когда я наклоняюсь поближе, чтобы посмотреть на тонкие, как паутинка, веки моего спящего малыша, то вижу, что он действительно Феликс. Он с самого начала был Феликсом.

– Феликс Чарльз, – произносит Клара, и в этот момент все и решается. – Добро пожаловать в этот мир, Феликс Чарльз Солберг!

Подсаживаюсь на кровать к Кларе, а Мейси неуклюже перебирается ко мне