Твоя последняя ложь - Мэри Кубика Страница 60

что они были не просто добрыми друзьями, а чем-то бо'льшим. Чувствую внезапный укол ревности: неужели Кэт и Ник еще крепче дружили, чем мы с Ником? Но нет, успокаиваю я себя, представив себе, как мы с Ником лежим вместе в постели – моя голова у него на груди, а он гладит меня по волосам этими своими нежными, любящими руками, теми же самыми руками, которые всего через несколько дней держали нашего маленького сынишку – орущий скользкий комочек, – когда тот наконец выбрался из моего чрева после восемнадцати часов мучительных схваток.

Ник был моим мужем. У нас с ним общий ребенок. Двое. Он любил меня, а не ее.

– Вы оставались на связи все эти годы? – спрашиваю я, теряясь в догадках, почему Ник никогда раньше не говорил мне про Кэт. Напрягаю память, пытаясь решить – может, все-таки и вправду рассказывал, да я не слушала. Это не очень-то похоже на меня – не слушать, и все же в последние месяцы я была слишком поглощена беременностью, своим распухающим телом и неуклонно слабеющим разумом моей матери. Может, он и упомянул как-то про Кэт, да я почему-то не обратила на это внимания.

Но она говорит мне, что нет.

– Мы со Стивом, моим мужем… – говорит она. – Стив, Гас и я только что переехали в этот город. Он работает бухгалтером, мой муж. Стив…

Слова вырываются из нее бессвязно, какими-то обрывками, которые мне приходится собирать воедино, словно детальки пазла. Голос у нее дрожит. Она нервничает, опечалена и напугана. Почему она напугана? Есть ли у нее причины бояться? Или, может, это просто лишь похоже на страх?

– Его перевели? – заключаю я, и она говорит, что да. – Когда?

– Мы здесь уже почти восемь недель, – говорит Кэт. – Два месяца.

И мне с горечью хочется сказать ей, что я знаю, что восемь недель – это два месяца, что считать я умею, что я не идиотка. Слова едва не вырываются из меня, когда во мне начинает подниматься гнев, почти достигнув точки кипения. Кэт не сделала ничего, что могло бы меня всерьез задеть, ничего, что я могла поставить ей в вину, и все же моя неприязнь к ней все растет и растет. «Я устала и проголодалась, – пытаюсь я рационально осмыслить происходящее со мной, – а мой муж мертв. Я имею полное право быть ворчливой, злобной, огрызаться на людей, которых едва знаю».

– А вы с Ником… – Не договариваю, подыскивая нужное слово. – Вы восстановили связь? – наконец спрашиваю, читая между строк.

Вопрос прозвучал резче, чем я предполагала, – прямо-таки по-инквизиторски, острый, как скальпель. Представляю себе случайную встречу где-нибудь в шиномонтажной мастерской, которую я вообразила только потому, что помню, как как-то раз, месяца два назад или чуть меньше, Ник поймал в колесо гвоздь где-то на трассе и вернулся домой со спускающей шиной. Или, может, это произошло на почте в тот субботний день, когда он отправлял отцу бандероль – глянцевую фотографию Дейва Крига[51] с автографом, которую Ник нашел в магазине спортивных сувениров на шоссе в сторону Джолиета. Может, она тоже была там, перебирала коробки с карточками игроков НФЛ, раздумывая, что бы подарить Гасу, а Ник разглядывал сквозь закаленное стекло дорогие вещи, выставленные в витрине… Случайная встреча. Кисмет.

– Да, – говорит Кэт, кивая головой. – В некотором роде. Мы случайно встретились в его стоматологической клинике. – И с какой-то потаенной улыбкой, сама того не сознавая, добавляет: – Он ничуть не изменился. Остался все тем же Ником.

– И часто вы с ним виделись с тех пор, как переехали сюда? – спрашиваю я, всячески стараясь скрыть свою ревность и недоверие. Почему Ник не рассказал мне про Кэт – Ник, который рассказывал мне абсолютно все? «Никаких секретов, – всегда говорил он. – Совсем никаких». Но теперь я начинаю верить, что секреты и вправду были. Много секретов. Лгал ли он мне последние восемь недель – эти два последних месяца – или уже много лет? Насчет этих женщин в его жизни, о которых я ничего не знала, Мелинды и Кэт? Или были и другие? Чего я еще не знаю?

– Да, – говорит она, а затем «нет», после чего наконец останавливается на «не очень». Они с Ником виделись несколько раз с тех пор, как она переехала в город. Она, Стив и Гас, продолжает рассказывать мне Кэт, живут в пригороде, который находится по соседству с нашим – куда без миллиона долларов лучше и не соваться. Налоги на недвижимость там просто безумные, что и позволило оплатить превосходную систему государственных школ, лучшую в округе. Кэт мне этого не говорит, но я и так знаю. Она не описывает мне и свой дом, но я все равно хорошо его себе представляю – роскошный особняк в одном из тех новых, закрытых для постороннего доступа районов, которые выставляют напоказ свои высококлассные дома и всякие удобства на территории – теннисные корты, бассейны с подогревом и элитные клубы из стекла и камня.

Когда я спрашиваю Кэт о ее последнем телефонном разговоре с Ником в день катастрофы, она описывает мне звуки, которые слышала в тот день по телефону: пронзительный крик и хруст, с которым автомобиль врезался в дерево.

– Примерно как мусор в мусоровозе, который уплотняется под напором металлической пластины, уменьшаясь во множество раз. Только это было гораздо хуже, – решительно говорит она, не сводя глаз с Гаса и Мейси в песочнице, а не с меня.

«Гораздо хуже…»

Кэт не извиняется за свою откровенность, а описывает это так, словно хочет оставить у меня в памяти эту ужасную картину: изуродованное тело Ника, перемешанное с объедками, мусором и отбросами, сжимаемое в бункере мусоровоза гидравлическим прессом, пока от него вообще ничего не остается. Плоский Ник – вот что приходит мне в голову, типа персонажа детской книжки «Плоский Стэнли»[52], и я представляю себе своего Ника в виде картонного клона, которого могу носить с собой в сумочке, чтобы фотать на фоне моста Золотые ворота, Рокфеллеровского центра и стадиона «Солджер Филд».

– После этого была только тишина, – говорит Кэт; руки у нее дрожат, а глаза краснеют, когда в застоявшемся воздухе милосердно появляется легкий ветерок. – И эта тишина почему-то была еще хуже того хруста. Я еще раз набрала его номер, – продолжает она дрожащим голосом, – но ничего не было слышно – ни плача, ни криков, ни тяжелого дыхания, ни стонов, ни шипения помех из радио в машине.

А потом Кэт умолкает, наблюдая, как играют дети.

Есть вопросы,