Пусть все горит - Уилл Дин Страница 52

– Может, мост подняли? – говорит Синти.

– Боже, надеюсь, что так и есть.

Я видела этот мост много лет назад в местных новостях: я сидела на полу, а его пальцы ощупывали мой скальп. До появления Хуонг. До того, как он сжег мой паспорт, мою одежду и фотографию всех моих родственников. Мост поднимается, чтобы пропускать большие лодки по реке. Машины вынуждены останавливаться. Может, это его задерживает?

Мы в считаные секунды преодолеваем изгородь и мчимся к дамбе.

– Давай вместе перейдем ее, – предлагает Синти. Словно мы идем пешком. Вместе. Джордж и Ленни.

Мы погружаемся прямо в воду цвета темного металла. Там ничего нет: ни угрей, ни крыс, ни тварей, готовых утащить мою сандалию. Вода еще грязнее, чем раньше; и хотя на этот раз мы переходим дамбу в другом месте, я все еще надеюсь выудить из этого вонючего черного ила свою сандалию сорок пятого размера.

Когда мы поднимаемся по крутому берегу и возвращаемся на равнину, которая простирается во все стороны, вода стекает с нас, и мы хлюпаем дальше, разводя под ногами свою грязь. Я снова и снова поскальзываюсь, но Синти не дает мне упасть. Она похожа на маленького олененка, но в ней есть сила шайрской лошади[15].

– Давай, не сдавайся, – говорит она. – Вот так вот, молодец!

Холодно, промозгло, температура с каждой минутой становится все ниже, солнце погружается в землю, обрушиваясь на шпили, которые ни разу не помогли мне, и деревья, к которым я никогда не прикасалась.

Его здесь нет. Он все еще там, в магазине, в своем «Ленд Ровере». Мы возьмем болторез и побежим назад, освободим Ким Ли и выберемся на ту проселочную дорогу.

У меня уже несколько недель нет молока, но грудь болит, как прежде, и жаждет ее. Я жажду ее. Оглядываюсь на свинарник и не боюсь за своего ребенка, с Ким Ли она в безопасности, но я тоскую по дочери. Это такая боль, от которой не помогут лошадиные таблетки. Я в сто, в тысячу раз дальше от своей малышки, чем была когда-либо. И никогда больше не буду. Мы пересекаем поле озимой пшеницы, и Синти замедляет ход. Я стараюсь не сбавлять темп, но теперь мне приходится практически нести ее, наполовину принимая ее вес.

– Почти пришли, – говорю я. – Скоро ты вернешься в свой дом, Синти. Треугольные окна. Скоро расслабишься, давай, не сдавайся.

Она пытается, но в ней почти не осталось жизни. Ее колени трясутся, отчего она спотыкается.

Синти молчит.

– Я не справлюсь сама. Синти, мы теперь зависим друг от друга. Давай, еще рывок. Последний рывок.

– Я не выберусь назад.

– Выберешься. Возьмем болторез, и ты вернешься в нормальную жизнь. Мы обе вернемся.

– Джейн, я доведу тебя до дома, и все.

Печальные разбитые слова плывут и витают в сыром болотном воздухе. Они ждут, когда налетят ветры и унесут их в море. «Я доведу тебя до дома, и все».

Там нет дыма. Нет света. Я оглядываюсь через плечо: вдали темнеет свинарник. Он маленький. Они вдвоем там, в том автодоме, его и его матери, они вместе внутри, никакой еды для Хуонг, никакой смеси. Я возьму немного в доме, это займет всего минуту, секунд тридцать.

Последнее поле.

Плодородный чернозем, давно отвоеванный у морей.

Земля распахана на гребни. Они вдвое выше, и о них вдвое легче споткнуться, чем когда мы шли из дома. Морозов еще нет, но они уже на подходе. Они опускаются с серого неба, словно холодный шелк.

– Его нет, – произносит Синти. – Иди возьми болторез.

Я молчу. Я не возьму. МЫ возьмем. Мы все еще вместе. Мы ковыляем по прошлогоднему ячменю, который хрустит у нас под ногами. Мой носок, носок его матери, протерся до дыр. Назад придется идти с одной босой ногой.

– Зайди в дом и возьми банку смеси и пачку печений. Они лежат у раковины. Я возьму болторез из сарая. – С трудом перевожу дух, мои легкие горят внутри. – На все минута, потом беги обратно.

Синти молчит. Ее рыжие волосы, когда-то такие яркие и вьющиеся, такие красивые, теперь чернеют в сумерках, будто ленты засохшей крови. Но она продолжает двигаться, все, что у нее есть, заставляет ее двигаться. Она почти у цели.

Край поля.

Мы пересекаем низкую изгородь из боярышника, и я касаюсь стены дома. Мы расходимся. Она заходит внутрь, а я, опираясь на стену, иду к сараю. Сегодня дом выглядит мертвым: ни людей, ни света, ни тепла, ни огня. Ни ветчины, ни яиц, ни картошки.

Добираюсь до сарая, открываю дверь и тянусь за болторезом, мой живот напрягается, когда я разгибаюсь. Беру его в руки и получаю прилив энергии от того, что взяла эту ужасную вещь. Он заточил меня здесь, но теперь он освободит мою сестру. Так и будет.

– Пойдем, пойдем, – торопит Синти, стоя в дверном проеме сарая с оттопыренными с каждой стороны карманами.

За ее спиной виднеются огни.

Она оглядывается через плечо, и я вижу фары.

Его фары.

– Нет, – выдыхает она. – Бежим!

Я вываливаюсь из сарая с болторезом в руках, закрываю дверь, и мы бросаемся к углу постройки. Но я уже знаю, что это не сработает. Мы его не перехитрим. Он найдет нас через несколько минут, а потом найдет их. Так или иначе одна жизнь против четырех.

– Давай внутрь, – командую я.

Синти смотрит на меня так, словно я – это он.

– Внутрь, бегом. Доверься мне, нам нельзя пока назад.

Она качает головой. Тоненьким, словно детским, голосом она скулит:

– Я не могу, Джейн.

– Ты там долго не задержишься, доверься мне.

Она смотрит на меня, потом на фары, затем снова на меня. Огни гаснут. Он остановился у ворот на полпути.

– Ты знаешь, что делать? – спрашивает Синти. – Ты вернешься за мной?

Я киваю.

Мы вбегаем в дом, и мне хочется выть. Я снова здесь, в его доме. Холодно. Камера мигает, пока я иду. Синти спускается в полуподвал и молча оглядывается.

Я закрываю дверь на засов.

Потом раздеваюсь догола у запертого ящика с телевизором, забрызгивая грязью половицы, засовываю мокрую одежду под диван, обтянутый пленкой, и бросаю туда же болторез.

Как же мне все провернуть?

Я должна думать головой, у меня нет права на ошибку. Я должна защитить свою семью, всех троих. Всех.

Включаю краны в ванной и бегу на кухню, достаю