Искатель, 2007 №3 - Александр Викторович Костюнин Страница 46

Лидеры оживленно загомонили — это было хорошо, справедливо, грамотно. Девятая часть от награбленного Арходом — отличный куш, да и на другом тоже можно потянуть кой-чего. Но Алекс разочаровал их в тайных надеждах:

— За всей этой процедурой посмотрит мой казначей, — он покосился на раздувшегося от важности Корсу, — а если с ним попытаются сговориться, я прикажу сварить его живьем.

Корсу посерел и захныкал:

— Как ты мог такое подумать, о великий. Я твой единственный и вернейший друг… — Тут он поперхнулся и зажал рот руками.

Алекс холодно взглянул на него:

— Вот, ты уже набиваешься ко мне в друзья.

Корсу забормотал:

— Прости, прости, великий, вырвалось…

Алекс встал из-за стола, сцепил руки за спиной, стал не спеша прохаживаться вдоль стены.

— Кроме того, новому наместнику переходит в собственность вся недвижимость Картана.

О-о, это было уже совсем отлично. Подарок воистину императорский. Хотя мальчик был странным — лично себе ничего не взял, а поживиться было чем.

— Что до моих первых шагов, извольте. Первым делом я полностью выплачу задолженности военным и повышу жалованье десятникам и сотникам. Кроме того, введу небольшие пенсии для каждого, кто уже не в состоянии нести воинскую службу. Всем без исключения. В случае смерти воина эти деньги будет получать его семья, если она есть.

Вздох изумления пронесся среди наместников: такого никогда не бывало. Хотя планы сопляка были гениальными: армия привязывалась к нему неразрывными связями. В случае чего солдаты и на командиров наплюют, только бы мальчишка был рядом.

Живой, веселый, хитрый наместник восточного Серенса растерянно сказал:

— Но, Посланник, для этого потребуются огромные деньги, где их взять? Придумывать новые налоги? Их и так уже около семидесяти, больше брать просто нечего.

Алекс выбросил палец:

— Первое — суды переполнены, зачастую судятся по совершенным пустякам. Отныне обращение в суд писать только на специальном пергаменте с изображением государственного герба. Этот лист будет стоить дорого, гораздо дороже того, что он стоит на самом деле. Весь доход пойдет в казну. Кожевникам и художникам денег за работу не платить, а внести ее стоимость в счет уплаты их налогов. Я отменяю все налоги, от которых нет прибыли государственной казне. Это произведет хорошее впечатление на народ, нам же не будет стоить ни гроша. В дальнейшем я оставлю пять-шесть видов налогов, не больше. Но тот, кто станет увиливать, отправится прямиком на плаху.

Алекс выбросил второй палец:

— Я создаю почту — доставку писем и посылок. Стоимость пересылки будет невысока, но почтовые сборы будут огромны — людей в стране много. Третье и самое главное — я создаю государственный банк. Я беру на сохранность деньги у всех желающих, плачу им за это небольшой процент — чем больше сумма вашего вклада, тем выгоднее хранить ее. Кроме того, в пределах Империи вам незачем будет возить с собой крупные суммы, подвергая свою жизнь и благосостояние опасности. Я заведу отделения банка во всех крупных городах, и каждый состоятельный человек сможет в любой момент получить деньги со своего счета. И это, господа, только начало.

Нет, мальчишка действительно был фокусником. Он извлекал буквально из воздуха такие суммы, от которых у видавших виды наместников кружились головы. А проклятый сопляк уже уставил в душу каждого светлые буркалы, пронизывал до самых печенок, словно в развернутом свитке читая самые потаенные мысли.

— Что, господа наместники, головки закружились? Какими деньгами пахнет, верно? Хорошо бы поживиться, а? Я дам вам возможность поживиться: вы будете получать от меня крупные премии и наградные, если станете усердно помогать мне в моих начинаниях. Если же попытаетесь запустить лапу в казну — будет то, что с Картаном, — он похлопал по кобуре, — это я вам обещаю.

Хорошо летним вечером в припортовом районе. Узкие улочки тонут в мягком сумраке, зажигаются первые, скудные еще, огоньки в маленьких окошках. Скрипит редкая повозка — рабочий день закончился, народ наружу вывалил. Идут, громко переговариваясь, рабы-грузчики, чисто вымытые, в приличных рубахах. Идут, позванивая монетками, заработок хорош — хозяин отпустил погулять.

Местная молодежь сбивается в кучки на углах: бренчат шикарными бронзовыми браслетами, грызут орехи, задирают шлюх, рыщущих в поисках клиентов. Местные воротилы в богатых вечерних хитонах солидно восседают в носилках — проверяют, как идут дела в кабаках, матросских ночлежках, публичных домах.

Над входом в таверну «Утешение моряка» укреплена высохшая ветка финии, приветливо мигает масляный фонарик. У каменных столбов вздыхают, переминаются на кривоватых ногах привязанные хети, постукивают о тесаные плиты клешнятыми копытами. А как же, у хромого Баргуса в его «Утешении» бывает очень приличная публика, случается, даже господа портовые писцы заглядывают.

В большом сводчатом зале для людей попроще шумно и весело. За тяжеленными деревянными столами, на чурбаках (стулья держать невыгодно — ломают) моряки со своими подружками, разный портовый люд — цеховые грузчики, чернорабочие с верфи, вольные гребцы с галер. Сюда идут каменотесы из портовых мастерских, молотобойцы из кузниц, пускают даже рабов-оброчников — Баргус рад всем. Но чтобы без всякого озорства! Хозяину не нужны неприятности от портовой стражи. Слишком буйных мгновенно вышвыривает на улицу гигант Торгу — неимоверной силищи человек. Вот он за плечом хозяина, маленького, скрюченного, хромоногого, но очень проворного человечка с физиономией древнего зверя Тэх, о котором поганые философы (тьфу ты, пакость!) болтают, что он якобы предок человека. Баргус разрешает драться в своем заведении только рыбакам после путины, они оставляют немалые деньги в кошельке хозяина. Приходится, конечно, делиться с портовой стражей за то, что они не замечают рыбацкого шумства и буйства, но дело того стоит.

Под сводчатым окошком, у самого хозяйского прилавка, за отдельным столиком восседает тучный, опухший от пьянства Пих Крючок. На самом деле старый судейский крючок, знающий и умный, но изгнанный за пьянство и буйный непокорный нрав. Сидит, вертит плешивой башкой, ждет клиента с какой-нибудь тяжбой. Хозяину хорошо перепадает от клиентуры Пиха, и тот пользуется в заведении немыслимыми привилегиями — отдельным столом и кредитом в трудные времена.

Гремят тяжеленные кованые сандалии, бряцает оружие — обход портовой стражи. Рослый десятник в кожаном, с железными бляхами панцире появляется на пороге; гладкий шлем ширкает о дверной свод, такой он огромный. Стоит, расставив ноги, левую руку держит на рукояти кривого тесака, в правой жезл. Орлиным взором осматривает обширный зал, тонущий в полумраке, мерцающем огоньками масляных ламп.

Ух ты, всех насквозь