Искатель, 2007 № 12 - Журнал «Искатель» Страница 39

— Сиди, сиди! Да, да, это ты! Мне сам Роман сказал, что ты ему яму роешь. Я сначала не поверил. Думал, мотива нет у тебя. А потом, когда узнал настоящую причину, согласился с ним. То, что вы делите одну любовницу на двоих, это, конечно, при твоей морали, не мотив.

— И что же ты узнал? — глухо спросил Костя Мясоедов. — Обратно будешь впутывать мою жену?

В зале стояла гробовая тишина. Вдруг Зоенька протяжно вскрикнула, волчицей завыла:

— Костя, ты не верь ему. Не мог он прочесть мои мысли. А фэнтези — не преступление!

— На воре шапка горит? — зло спросил Мясоедов и оттолкнул от себя жену.

Он схватился за голову и, раскачиваясь из стороны в сторону, завыл одиноким шакалом.

— Ой-ё-ё! Кто тебя топтал, шалава, сознавайся, этот краснобай Володька или Роман? Страна бардак, и семья бардак! Господи, куда податься честному человеку?

— Э-э! Честный человек! — вернул его к действительности водитель. — Ты не дослушал, а торопишься делать выводы! Цирк не устраивай здесь! Стрелки не переводи на дам. Будь мужиком. И ты успокойся, — цыкнул он на Зоеньку. — Кому ты нужна была, кроме своего Ванька? А ты, Костик, лучше перед честным народом повинись и скажи, что кроме генерального директора и друга Кизякова Романа заказал еще и коммерческого директора Сергея Каймана. Оба сейчас где-нибудь на дне болота пускают пузыри.

Константин Мясоедов медленно встал с кресла. В глазах его появился нехороший блеск, а в голосе зазвучал металл:

— Ну, ты, гегемон паршивый, не много ли ты берешь на себя? Здесь тебе не партийное собрание, за слова свои, парень, ответ держать придется. Понял?

— Ты меня на «понял» не бери, я и без тебя понятливый, — огрызнулся Володя. Всем показалось, что он окончательно выпустил пар из котла. Самую миролюбивую позицию занял Мясоедов. Он решил пожурить выпившего лишку водителя и на этом закрыть дискуссию.

— Ты, Володя, — с укоризной сказал он, — сегодня наговорил здесь семь верст и все до небес. Ну да Бог тебя простит. У тебя сегодня знаменательный день. Сын родился. Мы все тебя поздравляем.

Однако водитель и не думал останавливаться. Он отвел в сторону успокаивающую его руку хозяйки дома и ткнул пальцем в Мясоедова:

— Хоть у меня нет алиби и вы все думаете на меня, я ответственно заявляю, что это не я убрал Романа, а ты, Костик, заказал его, и не только его, но и Каймана. Оба они на твоей совести, и не финти мне, не крути хвостом, не уводи разговор в сторону. А решил ты это сделать, когда шило из мешка вылезло. Ты думал, что будешь по-тихому грабить свою же фирму и никто об этом знать не будет? Нет, дорогой. Заложили тебя строители. С потрохами заложили. И хоть ты им отдал втихаря двухмесячную невыплаченную зарплату, они факс нам прислали, где описали все твои проделки. Все тайное, дорогой, когда-нибудь становится явным.

Костя Мясоедов, набычившись, молчал. А водителя несло:

— Десять процентов маржи. Десять процентов прибавочной стоимости. Десять процентов сливочного масла и черной икры себе на бутерброд. И все это из денег фирмы. Неплохо ты, однако, устроился. Интересно, когда ты оставлял Эдит Роману и уходил к своей Зоеньке, с него ты тоже получал мзду, свои десять процентов?

— Стоп! Стоп! Стоп! — остановила водителя Эдит. — Ты можешь толком объяснить, о каких десяти процентах идет речь?

— Почему не могу? Могу! Наш Костик дорогой, который был акционером, учредителем и одновременно заместителем генерального директора, практически со всех сделок, что совершались в фирме, имел свою долю — десять процентов. Канцелярские товары покупал — договаривался с продавцом, что тот ему отстегнет десять процентов наличными. Строители работали — эти с опроцентованных сумм за выполненные работы тоже должны были ему отдать в конверте десять процентов. Раньше сотрудники фирмы сидели не в собственном помещении, а на договоре аренды, он и тут имел свою долю. Знаете, как его контрагенты за глаза называли?

— Как?

— Костя — десять процентов! Кличка у него такая была. А когда Каймана назначили коммерческим директором, тот сел на договоры и раскрутил эту тайну полишинеля. И доложил, естественно, генеральному директору. Что нашему Костику оставалось делать в этой ситуации? Могут ведь остальные пайщики предложить вернуть незаконно экспроприированное. Он думал, что знают об этом только два человека: генеральный директор и Кайман, коммерческий директор. Не показала ему секретарша факс. Вот этот умник, я думаю, и заказал не только Романа, но и Каймана. Где теперь они оба? Нету их! А давайте его спросим, что он может сказать в свое оправдание?

Взгляды сидящих в зале непроизвольно обратились на Константина Мясоедова. Тот не думал теряться и сам перешел в наступление:

— Тоже мне Пинкертон, криминал нашел. Это обычная практика на постсоветском пространстве. Везде, сверху и донизу, с утра и до вечера пилят бюджеты. Десять процентов — стандартная ставка. Ты мог бы мне претензии предъявить, если бы я с них пятнадцать процентов потребовал. А я в пределах неписаной нормы. Чудик, ты что, сегодня родился? Это же обычный откат. Или ты хочешь чтоб я назвал его газетным, официальным языком. Пожалуйста, могу и официальным. На официальном языке это звучит не как откат, а как коррупция. Только ты, уважаемый новоиспеченный папаша, должен знать, что эта коррупция слишком старая дама, старуха, ей уже тысячи лет, и присутствует она во всех странах. У этой старухи свои «правила игры», свои легитимные законы, свои традиции, своя общественная мораль и свои вековые традиции. И тот, кто играет не по ее правилам, бывает жестоко наказан. Если бы я не брал эти десять процентов, надо мною бы наши клиенты смеялись. С какой луны, мол, он свалился? А так я поддерживал честь нашей фирмы.

Тут, конечно, Костя Мясоедов палку перегнул. Но лучше перегнуть, чем недогнуть. Зато теперь у него в руках были все козыри, чтобы самому напасть. Ни минуты не медля и не давая сопернику собраться с новыми мыслями и силами, он перешел в нападение:

— Так что, Володя у меня не было ни объективных, ни субъективных причин, ни побудительных мотивов для заказа наших уважаемых руководителей. И если они оба вдруг пропали, то искать их надо не у меня под кроватью, а где-нибудь в другом месте. Клевещешь ты, дорогой, на меня и особенно на мою супругу непонятно из каких соображений. Хотя я начинаю догадываться, что тобою движет. Ах, как же это я сразу не сообразил? — Костя хлопнул себя радостно по коленям и впервые