Вся наша ложь - Эллен Вон Стейл Страница 39

Я только что вышла из душа в студенческом общежитии, когда раздался телефонный звонок. На мне был халат и шлепанцы на размер больше. Надрывался стационарный телефон в моей комнате. Прежде никто не звонил на этот номер. Он был только у моих родителей. «На всякий пожарный», – сказала я, оставляя его.

На всякий пожарный.

– Айла? – уточнил папин голос, хотя в этом не было необходимости.

– Да…

– Это папа.

– Что случилось? – быстро спросила я.

Его молчание еще больше усилило мою тревогу. Лучше бы он выдал все разом, выплюнул, как глоток обжигающего супа.

– Пап, в чем дело? Что-то с Марлоу?

– Нет.

– Тогда что?

Даже эти немногие слова давались ему с трудом. Голос дрожал. Мне хотелось повесить трубку. Заглушить его беспомощность, от которой у меня сжималось горло.

– Мони…

– Где она?

– Что?

– Куда ее увезли?

Папа замешкался – похоже, до него не сразу дошел мой вопрос. Когда он наконец ответил, я почувствовала надежду и даже облегчение.

– В больницу. В отделение интенсивной терапии.

По крайней мере, она жива. Еще не все потеряно.

– Что случилось?

– Она перенесла обширный инфаркт, Айла. Мама нашла ее сегодня утром в ванной.

– С ней все будет в порядке?

Я повесила трубку, не в силах слушать, как плачет отец.

* * *

Мони оставалась в реанимации два дня. Папа звонил с новостями, спрашивал, не хочу ли я приехать и навестить ее. Обещал забрать меня сам, если я не в состоянии сесть за руль.

Я ходила на занятия, с остервенением конспектировала лекции и даже регулярно питалась. У меня вдруг проснулся ненасытный аппетит. Словно голод рос вместе со страхом увидеть Мони. Я приходила в столовую и съедала на завтрак две вафли, запихивая их в рот большими кусками. Не помню, чтобы плакала. По лицу тек только сироп. Я проводила рукой по щекам и терла пальцы друг о друга с ощущением липкого разочарования. Куда подевались слезы?

В очередной раз позвонил папа.

– Айла… милая. Поверь, я понимаю, как тебе тяжело. Не знаю каким образом… – Его голос надломился. – Словом, она хотела бы, чтобы ты приехала.

Я вышла из общежития и села в машину. Вставила ключ в замок зажигания и откинула голову на спинку. Всякий раз, закрывая глаза, я представляла Мони, утыканную трубками. Опухшую от капельниц. Окруженную механическими звуками, мерными гудками, которые лишали ее всего человеческого. Мне не хотелось видеть ее такой. Я вспоминала нашу последнюю встречу. В церкви, где она, склонив голову, держала мою руку в своей мягкой и гладкой ладони. Она настояла, чтобы я пошла с ней, перед тем как вернусь в университет. Пастор прочел молитву, но я слушала не его, а ровное дыхание Мони, более громкое, чем раньше, но все еще мягкое. Светло-розовый костюм делал ее юной, похожей на ангела. Моя рука покоилась в ее ладонях.

Я почувствовала на щеках слезы, теплые, исцеляющие. Как будто Мони даровала мне прощение с каждой соленой каплей, которая стекала по моим губам. Когда я вернулась к себе в комнату, зазвонил телефон.

– Она… понемногу выкарабкивается. Не хочу тебя обнадеживать, но… по словам врачей, кризис миновал.

Даже не видя папиного лица, я знала, что он улыбается.

Глава 32

2006

Марлоу задула свечи и радостно захлопала в ладоши. На секунду я вновь увидела в ней маленькую девочку, все с тем же стремлением нравиться.

Дым щекотал ноздри. Хотелось скорее попробовать дешевый шоколадный торт из магазина.

– Но сегодня не мой день рождения, – сказала Марлоу, прижав ладони к щекам.

– Мы чествуем тебя, – вставила Мони.

Я провела ножом по толстой сине-белой глазури, разрезав букву «У» в «Удачи Марлоу!».

Был ее последний вечер дома. На лето Марлоу уезжала в Европу. Январская обложка «Вог» вошла в историю: Марлоу стала самой молодой американкой из тех, что ее когда-либо украшали. Она представляла собой воплощение естественной красоты. На фотографии, выбранной для обложки, было ее лицо крупным планом: волосы зачесаны на лоб, рука непринужденно согнута под подбородком – единственная точка опоры. Никакого яркого макияжа, наряда от кутюр или украшений. Только ее внешность как сюжет отдельной истории. Одинокая фигура, не оставляющая равнодушным никого, кто на нее смотрел.

Мы впятером сидели вокруг стола, каждый с куском пористого, темного торта, настолько приторного, что слипалось горло. С отъездом Марлоу нить, которая удерживала нас вместе, грозила порваться.

Следуя отцовскому долгу, папа обнял ее, сказал, как мы ею гордимся, и пожелал всего наилучшего. Мама сделала то же самое, только ее жест выглядел скованным, вымученным. Она как будто испытывала огромное облегчение оттого, что Марлоу на некоторое время исчезнет из виду и даст ей короткую передышку от того напряжения, какое всякий раз проступало у нее на лбу, стоило Марлоу войти в комнату.

Отведя Марлоу в сторонку, Мони заключила ее лицо в ладони и что-то прошептала на корейском. Марлоу кивнула. Затем они обнялись, и я заметила, как у Марлоу дрогнули губы.

После перенесенного в марте сердечного приступа Мони сильно изменилась. Теперь она выглядела еще более хрупкой, ее движения были уже не такими отточенными и быстрыми. Она берегла силы только на самое необходимое и реже готовила. Ее словно подменили. И хотя Мони удалось победить смерть, в каком-то смысле та все же свершилась. Каждый из нас чувствовал эту маленькую потерю.

Через неделю после того, как Мони пошла на поправку в отделении интенсивной терапии, я получила письмо от Сойера. Он впервые связался со мной после той ночи. Увидев его имейл в папке «Входящие», я сперва оцепенела, а затем навела на него курсор, собираясь удалить. Что бы он ни написал, этого будет недостаточно.

И все же я его прочла.

Айла,

я узнал от бабушки про Мони. Мне очень жаль. Надеюсь, ей уже лучше. Знай, что я молюсь за нее и за вашу семью. Надеюсь, у вас все хорошо, насколько это возможно. Не знаю, что еще написать. Мне жаль.

Мне жаль.

После прочтения я тут же удалила письмо. Чтобы больше к нему не возвращаться. Чтобы не мучиться над каждым словом, гадая, мучился ли он так же, когда их писал. Мне жаль. Мне жаль. Он написал это дважды. Один раз для Мони и один – для меня? Могла ли я рассчитывать на большее?

* * *

Остаток семестра я корпела над учебниками по истории искусств, с головой уйдя в