Рыбки в пятнах света - Рику Онда Страница 37

Эти чувства передаются и мне, заставляя вздрогнуть, как от удара током.

– Ну что? – говорю я вместо извинения, которое должно было прозвучать в первую очередь.

Похоже, она озабочена не тем, что я ее ударил, а чем-то другим.

– Ничего. – Она бесстрастно качает головой. – Мне кажется, я поняла, как погиб твой отец.

– Что? – автоматически спрашиваю я.

Она тут же отводит глаза.

– Что ты поняла? Как же он погиб?

«Он твой отец».

Видимо, она уже признала это как неоспоримый факт.

«Не мой».

Мне казалось, я слышу эти слова.

Но она молчит.

– Ты что-то вспомнила? – настаиваю я.

Если у нее есть какие-то мысли по поводу смерти проводника, она должна ими поделиться со мной. Пусть говорит.

Она дерзко смотрит на меня.

В ее глазах то, чего я больше всего боялся увидеть, – ледяное презрение. Чувствую, как меня обдает жаром.

– Почему бы тебе для разнообразия самому не включить мозги? Это же твой отец, у вас характеры похожи.

От ее холодного тона лицо горит еще сильнее.

– Не пойму, ты о чем?

– Да? А я видела сходство. Поставь себя на его место, представь, что бы ты тогда подумал и сделал.

Теперь ее слова звучат безразлично. Ее все это больше не касается.

Презрение и то куда-то ушло. Осталась лишь неизбывная пустота, словно говорившая: «Я к этому отношения не имею».

Сдерживая гнев, я пытаюсь говорить спокойно:

– Может быть, ты больше ни при чем, конечно, но для меня он – отец, и, если у тебя есть что сказать, я хотел бы послушать.

Ее глаза округляются, и она заходится от смеха:

– Ну сколько можно!

Я с трудом сдерживаю поднимающуюся внутри черную ярость.

Она медленно качает головой:

– Хотел бы послушать, да? Не «мне нужно это знать», а «хотел бы послушать»? Вот что для тебя отец значит.

У меня слова застревают в горле.

Она продолжает качать головой:

– Я ничего не скажу. Это всего лишь мои догадки. Мое буйное воображение, на которое у тебя всегда только две реакции: или отторжение, или удивление. У тебя привычка – ждать, когда я что-нибудь скажу. Наверняка ты ненавидишь меня за то, что я говорю ужасные вещи, которые приходят мне в голову. И сейчас ты меня ненавидишь. За слова, которые не хочешь слышать.

– Ничего подобного.

Но я знаю, что она права. Изо всех сил стараюсь не показать, как глубоко задевают меня ее слова, хотя она права по всем пунктам.

– Я совершенно не злюсь на тебя. Расскажи, что ты думаешь, – прошу я, собрав остатки искренности.

Но она лишь одарила меня безразличным взглядом.

– Нет.

– Ну что ты вредничаешь?

– Не хочу еще раз получить оплеуху.

Вспомнив, что я не извинился, я быстро наклоняю голову в низком поклоне.

– Прости меня. Это скотство с моей стороны. Я не хотел, поверь.

– Угу. А ты буйный, оказывается, – тихо говорит она, медленно качая головой.

– Я?!

– Ты. Я всегда так думала.

– Ну какой я буйный? – горячо протестую я.

– Но ты меня ударил.

– И прошу у тебя прощения. Меня все это так потрясло. Я предположить не мог…

– О! Значит, это я во всем виновата? Вот поэтому больше не хочу делиться своими мыслями, – говорит она с тихим вздохом.

Можно придумать много слов для оправдания, но мне вдруг становится не по себе.

А что, если все так и есть, как она говорит: вдруг я и в самом деле буйный? – возникает откуда-то мысль.

Вдруг она переводит взгляд на меня. Кажется, ей пришло что-то в голову.

– Скажи, Хиро, ты кого-нибудь любил? По-настоящему? Так, чтобы всем сердцем?

Мое сердце на миг замирает.

Из всех сюрпризов сегодняшней ночи этот вопрос огорошил меня сильнее прочих.

«Ты кого-нибудь любил?»

Она с отсутствующим видом смотрит на меня.

Она не только больше не испытывает ко мне любви и привязанности, но и не верит, что у меня к ней были такие чувства.

Удивительно, насколько это ранит и потрясает меня.

Ответить на ее вопрос я не в состоянии, потому что сам не уверен, любил ли вообще кого-нибудь.

Не получается вспомнить даже лицо Мисако.

Оно где-то далеко и размыто, как на старой фотографии. Поверить не могу, что я собираюсь уйти отсюда к Мисако.

Но Аки и не ждет от меня ответа.

Она существует в каком-то своем мире, сидит, обхватив обтянутые юбкой колени и уставившись в одну точку на стене.

На меня вдруг наваливается усталость.

Я измочален нашим эмоциональным пинг-понгом, отвращением к себе, собственным упрямством.

Ночь выдалась невыносимо мучительной. Какого черта мы здесь делаем?

Я валюсь на татами, прилипая к полу мокрой от пота спиной.

Меня охватывает безразличие.

Хорошо бы наступил конец света, думаю я, и в мире осталась только эта наша квартира. Мир снаружи превратился в обугленную пустыню, и только мы вдвоем не замечаем, что ему конец. Тогда можно будет вот так, ничего не делая, лежать на татами, пока не сгниешь.

– Я вспомнила, чем кончился фильм, – вдруг произносит она тихо.

– Что?

– Я про кино, о котором тебе рассказывала. Про студентов, которые заперлись в комнате, включили газ и стали ждать, кто дольше высидит.

– И чем дело кончилось? – спрашиваю я как заведенный.

– Все разбегаются, и на этом конец. Заключительная сцена: девушка идет одна по улице, играет какая-то музыка, типа энки[12]. И все.

– Хм. Ерунда какая-то.

– Ерунда…

Похоже, после долгого перерыва мы впервые хоть в чем-то согласились.

– Точно, ерунда, – говорит она и вдруг переводит взгляд на кухню.

– Интересно, через сколько времени наступает смерть, если захочешь отравиться газом?

– Это дело трудное, если комната большая. Надежнее в машине. Протянул трубку от выхлопной трубы в салон, и все. И потом, газ из газопровода может вспыхнуть и взорваться. Соседям вряд ли понравится.

– Да уж. А еще жалко домовладельца. Кто захочет поселиться в квартире, где произошло самоубийство.

– Можно запереться в комнате и жечь угольные брикеты. Отравление угарным газом. Думаю, обходится без взрыва.

– Ага! Любимый метод кандидатов в самоубийцы, которые в интернете ищут себе компанию.

Разговор продолжается по инерции, как бы сам по себе, но я замечаю в ее глазах слабую искру пробуждающегося интереса.

– Интересно, что подумали бы люди, если бы мы с тобой умерли?

– От угарного газа?

– Все равно от чего. Предположим, нас здесь найдут мертвыми утром, когда мы должны съехать. Что скажут?

Я представляю нас лежащими на татами.

Картинка почему-то кажется мне очень реальной.

Ведь сейчас мы лежим в похожих позах.

– Самоубийство или убийство?