Мольбы богомолов - Юбер Монтеле Страница 32

Расстались мы дружески. Мадам Канова проводила меня до прихожей и на прощание произнесла безукоризненным светским тоном:

— Право же, мне ужасно неловко, словно я специально вызвала вас полюбоваться этим смехотворным обмороком. Не сердитесь на меня, дорогой инспектор, и не придавайте значения тому вздору, который я успела наговорить за сегодняшний вечер. И не тревожьтесь обо мне — моя жизнь не кончена, я проживу еще долго, поскольку теперь должна буду начать все сначала… Что же до тайны, скрытой в деле Канова, то ей, видимо, суждено остаться нераскрытой. Пусть над ней ломают головы наши внуки, если у них не найдется более интересного занятия!

Я был совсем не в восторге от такой перспективы. К тому же, несмотря на высокую оценку, данную мадам Канова моему профессиональному чутью, в эти минуты я ощущал себя полнейшим болваном, ибо не находил мало-мальски удовлетворительного объяснения всему происходящему. Впрочем, если считать, что все состояние мадам Канова обратилось в дым — а сомневаться в этом у меня нет оснований, — то разгадка, какой бы она ни была, уже не представляет для нас особого интереса.

В создавшейся ситуации я не имею права рекомендовать руководству фирмы и далее финансировать расследование дела Канова. А в заключение позволю себе выразить надежду, что мадам Канова, если она и впрямь «начнет все сначала», в будущем предпочтет пользоваться услугами какой-нибудь другой страховой компании!

ПЕРЕПИСКА

Австрия, Кицбюэль, 20 января 1950 г.

Мадам Кристиан Маньи — мадам Поль Канова, Париж.

Дорогая мадам Канова,

имею честь сообщить Вам о моем бракосочетании, которое состоится в ближайшие дни. Пишу это письмо в уютном доме в чудесной горной местности, где я обосновалась после долгих странствий (как Вы понимаете, мне нужно было хорошенько замести следы).

Мой будущий супруг — замечательный парень. Он не слишком интеллигентен, зато обладает массой других достоинств, и главное, самое поразительное из них — это то, что он мне нравится, и я его люблю. Да, мадам, я впервые узнала сладость настоящей любви. Теперь весь мир кажется мне новым, а мое собственное прошлое — далеким и чужим; я отрекаюсь от него навсегда.

Весной мы поедем в Париж, и там я сразу же уничтожу мое роковое завещание. Я сделаю это для Вас — Вы натерпелись достаточно горя от шалостей парижской девчонки по имени Беатрис — и, главное, для своего мужа. Не хочу, чтобы его семья оказалась замешанной в скандальную историю, если я вдруг умру (о, сколько раз я говорила Вам о своей неминуемой смерти!). Такое потрясение стало бы непоправимым ударом для простодушных австрийских крестьян.

Можете быть спокойны: я выполню свое обещание. У каждой комедии обязательно есть последний акт, и наша не будет исключением. Так пусть же ее финал окажется счастливым! Теперь мне осталось лишь попросить у Вас прощения. Делаю это без надежды на успех — Вы вряд ли сможете простить меня, да и сама я сознаю, что не имею права претендовать на подобную милость. Я долго мучила Вас, и если Вы меня возненавидели, то это в порядке вещей. Не знаю, смягчитесь ли вы, узнав, что пытка, на которую я Вас обрекла, была, можно сказать, обоюдной. Она стоила мне неимоверных, нечеловеческих усилий. Возможно, мной двигало тщеславное детское стремление восстановить справедливость; возможно, обида или зависть. Нетрудно найти тысячу причин, хотя, честно говоря, сейчас я и сама толком не понимаю, как меня хватило на все эти подвиги.

Но сегодня мне стало ясно другое — то, какого уважения заслуживаете Вы, мадам. Вас нельзя не любить и Вами нельзя не восхищаться. Беда в том, что Вы, как любой образец, недосягаемы и уже в силу этого вызываете у обыкновенных смертных подспудное желание покорить или разрушить столь ослепительное совершенство, дабы избавиться от чувства собственной неполноценности.

Этим летом, живя в Афинах, я однажды сидела за ужином на террасе отеля. С моего места открывалось невероятное, сказочное зрелище. Внизу современный город, залитый разноцветными огнями реклам; над ним — полоса темного вечернего неба; а еще выше, на обрыве Акрополя — беломраморная громада Парфенона, словно парящего в воздухе. Этот контраст, так хорошо символизирующий не только нынешнюю Грецию, но и всю нашу западную цивилизацию, заставил меня задуматься. Античный мир, колыбель демократии, вскормленной рабством… Кто теперь скажет, ценою какого разбоя и каких слез оплачен каждый камень этих величественных сооружений? А мы, глядя на них, вспоминаем только о «золотом веке» искусства, о Перикле и демократических идеалах, возникших здесь и отвергавшихся обществом в течение почти двух тысяч лет. Но шедевры остаются шедеврами, они прекрасны независимо от того, маячит ли за ними призрак насилия. Прекрасны и поучительны…

Мадам, я желаю вам счастья в новом году. Прошу Вас, будьте поснисходительнее к слабым, глупым людишкам, не убивайте их слишком часто. Не делайте этого хотя бы потому, что тогда я буду меньше любить Вас, моя дорогая Вера…

Преданная Вам Беатрис…

Париж, 2 февраля 1950 г.

Мадам Поль Канова — мадам Кристиан Маньи.

Дорогая мадам Маньи,

Вы были прощены еще прежде, чем попросили об этом. Я не держу на Вас зла и не собираюсь мстить, тем более что никакая месть не принесла бы мне ни малейшей пользы.

Я с радостью, хотя — увы! — с опозданием, отмечаю Ваш несомненный интеллектуальный рост. Что ж, видно, иногда и любовь открывает людям глаза. А мне следовало быть умнее…

Но оставим прошлое. Вы вели себя как истинная женщина, и с моей стороны было бы черной неблагодарностью осуждать Вас за это.

Примите мои наилучшие пожелания, дорогая мадам Маньи…

Газетное сообщение от 20 марта 1950 г.

Кицбюэль: трагедия в горах

…Группа лыжников в австрийском Тироле заживо погребена при сходе снежной лавины. К настоящему моменту числятся пропавшими супруги Рихтер из Кицбюэля и двое английских туристов, муж и жена, чьи фамилии сейчас уточняются и будут приведены в следующем выпуске нашей газеты.

Крайне напряженная метеообстановка в горах вынудила местную администрацию временно прекратить все поисковые работы. Их возобновление станет возможным не раньше, чем завершится бурное таяние снегов.

Г-н Рихтер — один из известнейших альпийских проводников; он был всеми любим, и его гибель воспринимается как национальная утрата. Имя его жены (в первом браке — мадам Маньи) уже знакомо нашим читателям по прошлогодним отчетам о «деле Канова».

ПЕРЕПИСКА

Париж, 24 марта 1950 г.