Искатель, 2007 №3 - Александр Викторович Костюнин Страница 19

— А что это за дело такое? — невинно поинтересовался Сушеницкий.

Дуб развел поднятыми руками.

— Я об этом ничего не знаю и знать не желаю. И считай, что мы с тобой не виделись никогда в жизни. А ударился ты о ступеньку, когда поднимался сюда. — И громко крикнул в глубину квартиры: — Нашел?!

Слева, со стороны спальни, пригнувшись в проеме двери, появился высокий парень, худой и смуглый, будто высушенный на солнцепеке, в нестираных джинсах и коротенькой курточке из желтой искусственной кожи. В руках он вертел фотоаппарат с длинным объективом и две пачки денег.

— Травки нигде нет, — парень осклабился. — Но я отыскал вот это.

— Скоты! — Пася рванулась к деньгам, но Дуб успел схватить ее за предплечье и вывернул руку назад. — А-а-а! Скоты! Отпус-ти-и-и!

Дуб швырнул ее на стенку:

— Заткнись! — и ткнул кулаком в почку. Пася охнула и тихонько завыла. — Я тебя на первый раз прощаю. Фотоаппарат и деньги забираем в счет долга. Но если еще раз зажмешь товар, тебе будет плохо. Очень плохо. — Он повернулся к Сушеницкому: — А с тобой мы не виделись.

— Никогда в жизни, — охотно отозвался Сушеницкий.

Дуб осмотрелся, словно проверяя, ничего ли не забыл, и покинул квартиру — грозно и безразлично, будто линкор чужую бухту. Его двухметровый напарник последовал за ним, шаркая длинными ногами.

— Скоты! Вот скоты! — причитала Пася. — Последние деньги, забрали последние деньги… а фотоаппарат не мой… не мой, слышишь? — Она всхлипнула. Но Дуба уже не было, коридор опустел, дверь хлопнула, не принимая возражений.

Пася, вытирая слезы, оглядела Сушеницкого:

— А тебе чего надо? Думаешь, убила твоего дружка?

— Убил его другой человек. — Сушеницкий повел плечами, пробуя мышцы спины. — Как его зовут?

— Кого? Дуба?

— Не валяй дурака, — Сушеницкий болезненно скривился, терпеть все это уже не было сил. — Того, кто оставил тебе фотоаппарат.

— Никто мне не оставлял.

— Того, кто ушел от тебя с сеткой пустых бутылок.

— Кто-о-о?!

— Человек с бородавкой у большого пальца.

Он очень старался быть сдержанным, он уже не мог позволить себе роскошь ошибаться, а из нее, от страха, полезла обычная уличная торговка:

— Иди к черту. Я ничего не знаю.

— Слушай, девочка, если хочешь загреметь за хранение наркотиков, можешь мне не отвечать.

— А где наркотики? — Пася нервно растянула губы, показались кончики зубов, измазанные розовой помадой. — Где?

— У тебя наркотики.

— Где у меня?

— Здесь, в квартире. Главное, поискать как следует.

— Эти придурки тоже искали. Все перерыли и ничего не нашли.

— Эти придурки ничего не нашли, — согласился Сушеницкий. — На то они и придурки. А я найду.

Он устало протянул руку к настенному календарю и устало подмигнул:

— Есть один старый народный способ.

Пася переменилась в лице, дернулась всем телом.

— Ты куда, сволочь?

Сушеницкий перехватил ее руку, задержал и приподнял календарь. Под ним липкой лентой к стене были прикреплены две небольшие папироски.

— Вот они голубчики-поросята.

— Не трогай, гад.

— Но-но-но! — Отлепил папироски, взвесил на ладони: — Лет на восемь тянет.

— А ты докажи, что у меня взял.

— А я и доказывать не буду. Менты еще найдут. Им только зацепиться. А мне нужно всего лишь имя. Ну?

Пася помолчала, вздохнула — вздох получился грузный и тяжкий, — для нее круг замкнулся, вокруг были тупики с одним узеньким проходом, и она тихо произнесла, боясь, что и этот проход закроется:

— Алкалоид.

— Как? — не расслышал Сушеницкий.

— Алкалоид. Так он себя называет.

— Откуда ты его знаешь?

Ей не хотелось отвечать — это было видно по ее лицу, по ее напрягшимся мышцам и побелевшим губам. Она уступала судьбе и Сушеницкому:

— Жостер привел. Сказал, что Алкалоид будет у меня жить. Я была не против. Он хорошо платил. Тем более приходил редко. Но всегда без предупреждения.

— А сегодня утром он пришел с Дедовником?

— С тем парнем? — Она снова вздохнула, и уголки ее губ опустились еще ниже, разговор по-прежнему был для нее неприятен. — Нет, он пришел без никого. Принес фотоаппарат. Приказал спрятать. Потом заявился тот, второй. Я ушла в спальню. Они о чем-то беседовали на кухне. Потом меня позвал Алкалоид. Он был уже один.

— Ты не спросила, куда делся Дедовник?

— Тогда я подумала, что он ушел. А вообще, Алкалоид не переносит вопросов. Он просто сказал: «Дай мне сетку». Загрузил ее пустыми бутылками и выскочил как ошпаренный. А через минуту и ты влетел.

— Ты слышала шум? Драку?

— Когда?

— Когда они разговаривали на кухне.

— Я слу-ша-ла при-ем-ник. — Ответила по слогам, подчеркивая полную свою непричастность, отвернулась и объяснила: — Алкалоид не любит, когда я сижу тихо. Боится, чтобы я не подслушивала.

— А где он живет?

— Понятия не имею.

— А когда он обещал вернуться?

— Не интересовалась.

— А фотоаппарат?

— Приказал держать, не продавать. А эти козлы забрали. Он меня теперь убьет.

— Но где-то же его можно найти?

— Откуда я знаю?! — Пасино терпение лопнуло, как раздувшийся воздушный шарик. Из нее полетели слюна и злость. — Чего пристал?! Ты у Джидды спроси. Ее Алкалоид Жостеру подарил. Этой проститутке все известно!

Сушеницкий кивнул и быстро направился к выходу. Пася вытаращилась на него, не веря, что он уходит просто так. Но остановить его побоялась и только безнадежно крикнула:

— Травку верни!

Не оглядываясь, Сушеницкий взмахнул кистью, прощая этому дому все грехи:

— Бог вернет.

— Подонок! — определила Пася и сплюнула.

2

Его сюда не пускали. Но он вернулся.

Дверь отворилась сама — Сушеницкий лишь тронул ее рукой, и она мягко отошла в сторону. За ней открылся вид на сумрачную прихожую с потемневшими деревянными панелями, с пустым шкафом для верхней одежды и протертыми красно-синими дорожками. Из дома не доносилось ни звука, и это могло означать новые неприятности. На всякий случай Сушеницкий замешкался на крыльце, еще раз прислушался и огляделся: сад, посаженный некогда молодым Душицыным, был безлюден и безмолвен, а в лучах заходящего солнца казался особенно мрачным. Предвечерний ветер колыхнул черными ветками и пошевелил на садовых дорожках листьями. Снова настала тишина, как на самом краю света. Сушеницкий вздохнул поглубже и вступил в дом.

Неуютная темная прихожая, в которой никак не хотелось задерживаться, быстро перешла в длинный коридор — пыльный и загаженный. На стенах — пустые рамы без картин, на полу в одном месте свалена куча старого белья, в другом — сложенные стопками книги.

Коридор привел в обширную гостиную: полутемную, опустевшую, без мебели, лишь у окна — небольшой стол и постаревший стул с переломленной пополам спинкой.