Искатель, 2008 № 09 - Журнал «Искатель» Страница 17

Она снова начала говорить. Федор обнял ее одной рукой, а второй надвинул себе на голову подушку. Тщетно. Слова ее жгли.

— Долг перед собою... Надо сделать не только тело, но душу и ум... Профессия должна быть достойная... Образование... получить.... Жизнь пройдет, с чем останешься?.. А вдруг в один день муж чей-нибудь тебя покалечит?.. Федя!.. Ты хоть слышишь, что я говорю?

Он поднял голову. Обрывки фраз занозили его мятущуюся чувствительную душу. Житейский панцирь еще не совсем окостенел. Федор прижался к ее телу.

— Я сам все время мучаюсь, а ты мне соль на рану сыплешь. Да, ты мне как женщина нравишься. Я всю жизнь мечтал о такой. И никого у меня здесь не было до тебя. Никого я в эту квартиру не приводил, ты одна мне свет и отрада. Ты первая переступила порог. Можешь не верить или смеяться.

У Федора мелькнула шальная мысль, что Виктория преследует определенную цель, которую боится или не хочет высказать.

— Федя! Почему, ты думаешь, я затеяла этот разговор. Мне не понравилось твое поведение в ресторане у кавказца. Одно сомнение у меня наложилось на другое. Я допускаю, что ты не жиголо, но тогда получается, что ты вор. А я у тебя все эти дни была естественным прикрытием. Почему толстяк уверял, что у него пропали деньги? Ведь кроме тебя и официанта к этой компании никто не подходил. Ты ведь не куришь, а взял у меня сигареты и подошел к ним. Зачем? Разве у меня зажигалки не было? А потом у них пропали деньги.

Федор хотел сказать, что сначала пропали деньги, а потом он подошел прикурить. Его этот разговор начал тяготить. Красивого расставания с охами, с ахами, с обещанием звонить изредка или прислать весточку не получалось. Но и сознаваться Виктории, что это он на ее глазах обчистил толстяка, Федор не собирался. Вор! Как она посмела это слово вслух произнести. Он ведь ее не называет шлюхой, распутной женщиной, сорвавшейся с цепи, заевшейся дамочкой. Как-то надо было объяснить свой визит за спичками к соседям.

Он злым, прожигающим взглядом посмотрел на Викторию. Та поежилась.

— Если ты настаиваешь, я могу сказать, зачем я подошел к ним и попросил прикурить. Но в равной степени это относится и к тебе.

Федор не пожалел трогательно-нежных и искренних чувств, испытываемых к нему этой чуть старше него красивой женщиной. Плохого, во всяком случае, она ему не желала. Виктория резко отстранилась от него и стала одеваться.

— Ты и меня хотел обокрасть? Ты вор? Значит, ты не жиголо, а ты вор! Сказал бы, я бы тебе эти восемь тысяч так дала. Я так и собиралась сегодня утром поступить. Чтобы не оскорблять тебя, пакетик тебе подготовила. В последнюю минуту хотела передать...

— Не брал я его восемь тысяч евро!

— А откуда ты знаешь, что у него были евро?

— Он сам тогда сказал!

— Он сказал «восемь тысяч», а чего... не сказал.

Федор поморщился.

— Сядь, чего ты вскочила? У вас у всех на уме только одно — деньги! Хотелось бы знать, во сколько ты оценила мои ласки? Пойми, ты не меня оценила, ты сама себя оценила. В том пакетике, что ты мне приготовила, лежит твоя любовь. Она плотская, постельная, чувственная, а я хотел любви жертвенной, высокой, хрупкой. Я боготворить тебя хотел. Да, я без ума от твоего тела. Ничего с собой поделать не могу. Твоя роскошная плоть у меня в голове искры высекает. Но не этим ты меня покорила. Я царственной осанкой твоею был сражен, гордым взглядом, изысканными манерами. Ты тянула тогда в кафе этот сок как божественный напиток. Так не сок пьют, а нектар.

— Я тебя не понимаю!

— Тут и понимать нечего. Я подумал, что и наши отношения могут быть возвышенными. Чувственными, но возвышенными. Ну не кот я и не скот. И не вор. Таким, по крайней мере, я хотел быть с тобою.

Виктория налила себе в фужер шампанского.

— Я тебя про другое спрашиваю, а ты увиливаешь от ответа. Скажи, зачем ты подошел к соседнему столику и попросил прикурить? У тебя могла быть только одна цель — бумажник толстяка.

Федор хмуро сдвинул брови.

— Ты меня очередной раз вызываешь на откровенность.

Виктория с явной иронией сказала:

— Надеюсь, твоя откровенность не нанесет нашим чувственно-плотским отношениям ущерба. Ты так соизволил выразиться, если мне не изменяет память? Отношения... Ха, ха! Отношения молодого самца и красивой самки.

Федор закинул руки за голову.

— Точнее будет так: отношения глупого юноши, потерявшего от любви голову, и успешной и пресыщенной дамочки. Да, Вика, я от тебя без ума. Я тебя боготворю, а себя презираю. Спрашиваешь, зачем я подошел к этому толстяку за соседним столиком? Отвечу. Я этому козлу-толстяку, после того как он мне дал прикурить, дорогой пиджак сигаретой прожег. Поэтому и твою пачку сигарет взял.

Виктория изумленно глядела на Федора.

— Ты что, его знаешь?

— В первый раз видел!

— А зачем же тогда...

— Тебе не понять!

— Странный ты какой-то!

Федор взорвался:

— Хотела откровенности, получай ее бочками. Да, я его и презирал, и одновременно завидовал ему. Завидовал тому, что он может дарить такие подарки этой молодой длинноногой сучке, что он жрет что хочет и пальцем подзывает официанта, что

он сегодня хозяин жизни, а я, который полгода горбился на стройке, не могу пригласить даму в ресторан. Да, я сидел напротив тебя, и меня жгла ненависть к этому обожравшемуся хаму, как ты его назвала. У меня язык не поворачивался при них сказать тебе ласковое слово. Рядом сальности, хрюк хряка, а я тебе буду про синий небосвод, чистоту родниковых чувств и вод. Тебя такое соседство совершенно не смущало? Я подумал, а чем ты лучше? Да, да! Не вскидывай на меня осуждающие глаза. Я посмотрел на тебя и себя со стороны и ужаснулся. Хорошо, что у тебя в этот момент был теплый взгляд. Я немного успокоился и решил, что ты другая, что ты намного чище, лучше, что если бы у нас с тобой была не неделя, а отрезок времени длиною в жизнь, то я бы... И еще я подумал про твой возраст. А чем он мне мешает? Да я присох к тебе за эту неделю так, что ты даже представить не можешь. Что я