Няня из черного дома - Вон Чангён Страница 16

Дверь открылась на один сантиметр, пять, десять – и тут я столкнулась с ним взглядом.

– А-а-а!!!

Как только наши глаза встретились, мальчик пронзительно заверещал.

Голос его атаковал мои уши с разрушительной силой неведомых масштабов. Хёгу кричал, лицо его исказилось, будто раскололось на части. От этого вопля, упорно врезающегося мне в уши, помутилось сознание. Я осела на пол и затараторила: «Прости, прости». А после в отчаянии убежала прочь.

Я смогла немного перевести дух, только когда вбежала к себе в комнату. Мне срочно нужно было прижаться к чему-нибудь, и вцепилась я не в великолепные подушки или одеяло, а в свой рюкзак. Именно этот старый, ничем не пахнущий грязный рюкзак дарил мне чувство безопасности.

Вот так я и просидела довольно долгое время на полу в обнимку с моим неодушевленным другом. И именно благодаря этому старому другу, с которым мы всегда были вместе и дожили до сегодняшнего дня, я смогла немного успокоиться.

Чтобы прийти в себя и постепенно выровнять дыхание, мне понадобилось достаточно много времени. Недавняя ситуация, которую я не успела осознать на месте, наконец начала постепенно выстраиваться в моей голове в единую линию, и я мысленно разделила все детали на две группы: то, что я понимаю на уровне логики, и то, что я понимаю на уровне чувств. А это означало, что во мне постепенно начинал закипать гнев.

Если расставить все по полочкам, получается следующее. Глаза мальчика смотрели прямо на меня. В руке он держал заточенное, отливающее серебром бритвенное лезвие. Оно было острее канцелярского ножа и пугающе мерцало на свету. И этим инструментом мальчик с характерным хрустом точил карандаш. Он затачивал кончик карандаша не обычной точилкой, а самым натуральным бритвенным лезвием, и звук, с которым он это делал, будто резал само пространство. Сотворенное лезвием острие было таким тонким, что само превратилось в холодное оружие.

Мальчик закричал даже не сразу после того, как я открыла дверь. Он все это время сидел с лезвием в руках, точил карандаш, смотрел, как открывается дверь, смотрел на меня. Специально выждал момент, когда я поймаю его взгляд, и только тогда уже закричал. Он настолько идеально подгадал момент, что меня аж в дрожь бросило. Словно он точно рассчитал, в какой момент мой страх достигнет наивысшей точки. Может, дело в шоке, но свет, отразившийся на кончике лезвия в его руках, попал мне прямо в сердце, вклинился в мой мозг настолько глубоко, что я даже не подумала о побеге.

Надо же: чем больше я думала, тем сильнее росло мое восхищение. Меня поражала расчетливость этого мальчишки и злила его нахальность. Он ведь мог повести себя совершенно иначе, когда я открывала дверь или даже до того, как я постучалась к нему и позвала его. Можно было сделать что угодно, но он решил завизжать – от мысли, что Хёгу пошел на такое, чтобы вывести меня из себя, внутри все запылало от негодования. Что ж, может, в комнате сокрыта какая-нибудь важная тайна, но внутри были только несколько остро заточенных карандашей, разрисованные стены цвета бездонной пустоты и обрамленные рисунки насекомых и животных. Этот мальчишка что, получает удовольствие от того, как поступает со мной?

Я испугалась настолько, что у меня даже глаз дергаться начал, бежала, будучи не в себе, и сказать-то толком ничего не успела, к моему огорчению. Даже про стук в дверь ванной совершенно позабыла. В такой ситуации это казалось неважным. Очевидно, что, если бы я и заговорила об этом, он бы и бровью не повел, сразу какую-нибудь отмазку выдумал. Опять пришлось бы выслушивать, как он с пренебрежением называет меня дурой. Только зря слова растрачивать – он все равно найдет очередной предлог, чтобы высмеять меня. Поэтому я решила, что будет лучше зарыть топор войны.

Придя в себя, я вышла из комнаты. В воздухе царило спокойствие. Я прошла мимо комнаты Хёгу, подошла к широкому окну и выглянула на улицу: мальчик сидел на корточках в саду и ковырялся в земле, как и в первый раз, когда я его увидела. Пока наблюдала за ним, я ощутила, как где-то в районе солнечного сплетения разлилось тепло.

– Эх, боже, – невольно выдохнула я.

Да, я очень плохо поступила. За столь короткое время я успела обидеться на маленького ребенка, возмутиться его поведением, снова испытать угрызения совести, и вплоть до того, что мое лицо теперь горело от стыда. В конце концов, вся эта суматоха произошла лишь внутри меня.

На улице было тихо, спокойно и ясно – ни ветра, ни облачка. Мне было достаточно лишь издалека присматривать за Хёгу и надеяться, что с ним все будет в порядке, но ничего не делать и ни о чем не беспокоиться – понятия все-таки разные. Именно поэтому я не могла выкинуть из головы переживания о необъяснимых звуках и свечении с прошлой ночи.

Пока я не отрываясь смотрела на голубое, цвета мороженого со вкусом содовой, небо и следила за ходом собственных мыслей, мой затылок резко охватило нестерпимой дрожью, а тело парализовало.

Неужели я все-таки сошла с ума?

А что, если это действительно были галлюцинации?..

Сломя голову я понеслась обратно в комнату, прижала к себе рюкзак и рухнула на пол, даже не включив свет. Меня била дрожь, настолько сильная, что я и пальцем пошевелить не могла. Неужели я правда странная? Или все же не странная? Или я ошибаюсь, что не странная? На основе каких ощущений я сужу о ситуации? Что я вообще знаю? И правда ли то, что я знаю?

Я пялилась в темноту, не смыкая глаз, потом сфокусировалась на потолке, который толком не могла рассмотреть. Бледные видения пронеслись в пустоте. Небо, меняющее цвет с наступлением нового сезона, листва, качающаяся на ветру, бабочки, спрятавшиеся меж листьев, улыбающийся мне Лиам.

Мое прошлое и мои воспоминания, которые я так и не смогла преодолеть, как ни убеждала себя в обратном, снова вцепились в меня, встрепенули, привели в чувство. Я была уверена только в одном – я все еще не преодолела их. Былые дни без конца мелькали перед глазами. Конечности онемели, темнота вокруг сгустилась, а время будто бы повернулось вспять. В голове я кричала, просила мысли остановиться, но, вопреки желанию, неконтролируемо возвращалась к далекому прошлому.