Заколдованное кресло - Гастон Леру Страница 14

было… Так что сейчас я, можно сказать, почти законный владелец инструмента. Но нелепость моего положения в том, что я никак не могу вступить во владение своей же собственностью! Разумеется, окончательно рассчитаться мы сможем лишь при условии, что Бабетта ни о чем не узнает. И ведь надо же! Прямо злой рок какой-то – она вечно торчит здесь, стоит ему прийти! То во дворе с ним столкнется, то на лестнице! Всякий раз, когда мы думаем, что она ушла куда-нибудь. Она на беднягу настоящую охоту устроила! Еще слава богу, что малый достаточно проворен… Нынче вечером мы договорились, что как только Бабетта ляжет спать, я втащу инструмент на веревке через окно, прямо в маленький кабинет. И я уже залез было на стол, чтобы спустить веревку вниз, как тут… надо же! – стол перевернулся, а затем и вы оба подоспели, крича, что меня убивают! Ну до чего же вы были забавны, господин непременный секретарь, с этим вашим зонтиком и каминными щипцами! Вид у вас был, конечно, весьма воинственный, но и забавный, тем не менее!

И Мартен Латуш весело расхохотался. Смеялся и г-н Ипполит Патар – на этот раз от чистого сердца. Смеялся не только над тем, как выглядел в глазах Мартена Латуша, но и над своими собственными пустыми страхами перед шагающим ящиком.

Вот как все, оказывается, просто разъяснилось! Да и могло ли быть иначе? Право же, бывают минуты, когда взрослый человек становится не более рассудителен, чем малое дитя, – думал г-н Патар. – Ах, как же он был смешон, приняв всерьез все эти Бабеттины россказни об «игрецах»!

О, после стольких ужасных переживаний что это за дивный миг! Г-н Патар был искренне тронут участью старого холостяка, Мартена Латуша, павшего жертвой – увы, не он один – тирании своей собственной старой служанки…

– Полно, не стоит слишком меня жалеть, – подал голос этот последний. – Если бы у меня не было Бабетты, я бы со своими причудами скоро очутился на соломе! Мы ведь совсем не богаты, а я ради коллекции совершаю настоящие безумства. Бедная Бабетта вынуждена каждую полушку резать еще пополам, лишь бы хоть как-то свести концы с концами, и все из-за меня. Она заботится обо мне, как родная мать… Но увы! Она и слышать ничего не хочет о музыке!

Выговорив это, Мартен Латуш благоговейно провел рукой по своим обожаемым инструментам. А те будто только и ждали ласки его трепетных пальцев, чтобы всей своей нежной душой отозваться, застонать, заплакать вместе с хозяином…

– Вот так я их и ласкаю – нежно-нежно… нежно-нежно… Так нежно, что одни лишь мы знаем, о чем плачем!.. А порой… иногда… очень редко, когда мне удается услать Бабетту за покупками… я беру свою милую гитерну, на которую натянул самые старые струны, какие только сумел раздобыть! И играю на ней старинные мелодии, как заправский трубадур… Нет-нет! Я вовсе не несчастен, господин непременный секретарь!.. Верьте мне!.. И к тому же, должен вам сказать: у меня ведь еще есть мое пианино! А уж на нем-то я играю когда угодно и что угодно – душещипательные арии, сладкозвучные увертюры, бравурные марши – в полную силу, во весь голос! О-о, это совершенно волшебное пианино, и оно ничуть не тревожит Бабетту, когда она занята стиркой!..

И тут Мартен Латуш подскочил к пианино и набросился на него с неистовой яростью, стремительно молотя пальцами по всей длине клавиатуры. Г-н Ипполит Патар, став свидетелем этого бурного натиска, приготовился к тому, что инструмент мощно отзовется. Но каково же было его изумление, когда в ответ на столь пылкие старания не послышалось ни единого звука. Это оказалось так называемое «немое» пианино, одно из тех, что производят для любителей упражняться в гаммах, не терзая при этом уши соседей.

Мартен Латуш играл, откинув голову, обратив взор к небесам. Его кудри развевались по ветру вдохновения. Он томно молвил, летая пальцами по клавишам:

– Иногда я играю так весь день! И один лишь я слышу это!.. Но это оглушает… О-о, как это оглушает!.. Словно настоящий оркестр!

Потом он вдруг резко захлопнул крышку инструмента, и г-н Патар с удивлением увидел, что он плачет… И тогда растроганный непременный секретарь приблизился к несчастному любителю музыки.

– Друг мой… – сказал он очень тихо и ласково.

– О-о, вы так добры… я знаю, вы так добры!.. – отвечал Мартен Латуш дрожащим голосом. – Я так счастлив быть в Академии… там, где есть такой человек, как вы!.. Ну вот, теперь вам известны все мои маленькие тайны и слабости… и мой таинственный маленький кабинет, где происходят подозрительные встречи… Теперь вы, должно быть, понимаете, почему я пришел в такое раздражение, когда узнал, что Бабетта подслушивает под дверью. Я ее очень люблю, мою старую экономку, мою Бабетту… но я люблю также и мою милую гитерну… и не хотел бы потерять ни ту, ни другую. Тем более… – он наклонился при этом к уху г-на Патара – тем более, что порой здесь бывает нечего поесть… Но тс-с… Ах, господин непременный секретарь! Вы, конечно, старый холостяк, но вы не коллекционер! Нет ничего губительнее души коллекционера для тела старого холостяка! Да, да!.. Но, к счастью, у меня есть Бабетта… И я все равно заполучу ту шарманку, которая мелет такие старые-престарые песни! Быть может, это та самая шарманка, что была в деле Фюальдеса… кто знает?

Г-н Мартен Латуш встал и вытер взмокший лоб тыльной стороной ладони.

– Идемте, – сказал он. – Уже поздно.

И он с великими предосторожностями проводил г-на непременного секретаря из таинственного маленького кабинета в просторную библиотеку. Тщательно заперев за собой дверь, он сказал, стоя на пороге:

– Да, уже поздно! Но как вы решились добраться до меня в такое время, господин непременный секретарь?

– Прошел слух, что вы отказываетесь от кресла монсеньора д’Абвиля… Так напечатано в вечерних газетах.

– Какие глупости! – заявил Мартен Латуш серьезным тоном и неожиданно громко. – Глупости! Я сейчас же сяду за написание тройного похвального слова – в честь монсеньора д’Абвиля и господ Мортимара и д’Ольнэ.

Г-н Патар сказал:

– А я завтра же отправлю протест в газеты. Однако, скажите мне, дорогой коллега… – он замялся.

– Но что же вы? Продолжайте!

– Быть может, я покажусь нескромным… – чувствовалось, что г-н Ипполит Патар действительно в большом затруднении. Он вертел туда-сюда ручку своего зонтика. Наконец, решился.

– Вы оказали мне столько доверия, что я рискую навлечь на себя… Могу ли я хотя бы спросить… если вы не сочтете это нескромным… Вы хорошо