Бездна и росток - Dee Wild Страница 95

— Одной молитвой мир не починить! — его голос сорвался на хриплый, неестественный визг. — Но любому делу… любое дело…

Он не договорил и пошёл дальше, прочь. Стоя у железных ворот и высунув розовый язык, собака провожала взглядом своего хозяина, который взбежал по деревянной лестнице на крыльцо, рывком распахнул дверь и исчез в чёрном зёве портала. Дверь молчаливой церквушки захлопнулась за ним с таким грохотом, что с досок посыпалась серая краска.

А я никак не решалась уехать. Глупая, иррациональная надежда шептала: сейчас дверь распахнётся и он выйдет, улыбаясь, сверкая белозубой и белоглазой улыбкой, и мы поедем дальше, и они с Алисой снова запоют, а собака будет скакать по просторному кузову…

Тихий, протяжный вой Оскара разрезал этот мираж, как ножом. Он сидел, уткнув морду в пыль, и выл. Длинно, безнадёжно, на одной ноте. Он-то знал. Знает это с самого начала, с самого сотворения мира. И этим звуком он ставил точку там, где я пыталась нарисовать запятую.

— Пошли, Оскар, а то к нам уже гости идут, — позвала я и сделала шаг назад, к двери «Райно».

Справа, из-за кустов выползла кособокая тень и заковыляла в нашу сторону. Дверь машины была открыта. Оскар, тяжко вздохнув, в последний раз посмотрел на церковь, кое-как, со второго раза запрыгнул в салон и перебрался в кузов. Я нырнула за руль, повернула ключ зажигания, и двигатель взревел, разрывая тишину этого святого и страшного места.

Первый луч зари брызнул на шпиль церковной башенки, и в тот же миг грянул колокол.

Звук ударил не только по ушам – он прошёл по земле, отдался в костях, подняв с дороги облако пыли, а с деревьев – чёрные, каркающие стаи. Это был не просто звон – это был удар. Такой же глухой и всесокрушающий, как взрыв «Рарога». Он сотряс воздух, и незримая волна покатилась по округе, сминая тишину и мои последние сомнения.

Появившаяся было из-за кустов троица оборванных чудовищ встала, как вкопанная. Они смотрели наверх. Туда, где в колокольне свой новый разбег уже взял массивный язык из кованого железа.

БОМ-М-М!

И тут до меня дошло. Не умом – спинным мозгом, инстинктом выжившего. Пальцы сами сжали руль. «Он не звонит. Он работает». Это не отчаяние – это диверсия. Точечный, звонкий удар по самому примитивному инстинкту этих тварей: иди на звук. Он оттягивает их от плотины. От нашего пути.

Если заражённые просто следуют за любыми раздражителями, со звуком у него вполне может получиться. Есть учесть, что шум плотины как раз и собрал там всю эту огромную толпу…

— Алиса, пристёгнута? Держись за ручки и закрой глаза! — крикнула я, уже выжимая сцепление и втыкая передачу. — Поняла?!

— Поняла!

БОМ-М-М!

Протяжно завыл Оскар, я крутанула руль и дала по газам. Если дамба сзади и справа, мой путь лежал прямо через эту троицу растерянных доходяг. Я устремила машину вперёд, палец уже лежал на кнопке стеклоподъёмника – чтобы салон не забрызгало. Но в последний момент руль сам дёрнулся в сторону. «Нет. Он зовёт их к себе не за тем, чтобы я давила их здесь».

«Райно» с хрустом и грохотом врезался в кусты, пролетая мимо ошалевших нелюдей, идущих на звон.

БОМ-М-М!

Ломая заросли, «Райно» лавировал между чучелами, бегущими лёгкой рысцой к источнику протяжного металлического звука. Лишь почти в упор завидев машину, они безуспешно пытались переключить внимание, но с новым ударом вновь устремлялись вперёд, мимо нас.

В голове, без всякой команды, сложился маршрут: дуга в пару километров через подлесок, чтобы выйти к дамбе с тыла. Оттуда, где мы были под утро. Гром колокола был нашим акустическим щитом, прикрывающим манёвр. Он слепил их, указывая единственную точку во Вселенной, оставляя нас в тени его рёва.

— Как думаешь, там уже расчистилось? — спросила я Алису, заваленную плюшевыми игрушками.

— Будем надеяться, они слышат, — ответила девочка.

— Ещё как слышат!

Колокол гремел на всю округу, Оскар подвывал в такт каждого удара, а Алиса в обнимку с собакой тряслась в кузове в окружении своих мягких приятелей. Машина лавировала между раскидистыми деревьями с позолоченными восходящим солнцем верхушками. Тут и там колючие кусты отвоёвывали себе целые площадки в разлапистой тени, которая будет спасать их весь предстоящий долгий день…

Заросли закончились стремительно, и «Райно» выскочил на бугристый склон холма. Распахнулся вид на разлом, утопленный в тени стен каньона, очерченных рассветом. Полумесяц дамбы, накрытый утренним сиянием, заметно поредел.

Растянувшись в плотную вереницу, перемешиваясь и подталкивая друг друга, толпа смещалась правее и приминала заросли прибрежной осоки. Самые резвые добрались уже до первых домиков, стоящих вдоль объездной дороги.

— Бом-м-м! — следующий удар колыхнул листья где-то позади, а в голове, словно неоновая вывеска, горели слова из песни:

«Выбор смерти на свой риск и страх… На свой риск и страх… Выбор, когда выбора нет…»

Джип тем временем катился под уклон и заходил за крутой холм, на круг к трассе, по которой мы выбрались сюда получасом ранее. Миновав уже знакомую и совершенно пустую канаву на обочине, машина устремилась под горку, чтобы затем подняться, перевалить через холм и выйти прямо к плотине.

На самой верхушке холма солнечный луч рассёк лобовое стекло и ударил в глаза. В низине, на плавном повороте дороги импровизированной полосой препятствий были раскиданы автомобили, а чуть правее огромная толпа мертвецов, растянутая в длинную вереницу, разом обернула головы на джип, с рычанием несущийся по асфальтовой дороге.

И в этот момент колокол сорвался. Не умолк – сорвался на последнем, хриплом, дребезжащем ударе, который истаял в воздухе, как стон.

Тишина, навалившаяся следом, была плотнее и оглушительнее любого грома. Даже рёв двигателя казался теперь жалким шёпотом в этой ватной, мёртвой пустоте.

Словно заправский гонщик мимо зрителей, я пронеслась вдоль засуетившейся толпы и принялась юлить меж туш заброшенных машин. Многочисленные доходяги, которые не успели покинуть дамбу, колотились в бока джипа, с грохотом отскакивали от бампера, попадали под колёса.

Затор, хоть и прореженный, казался бесконечным. Я вписалась в этот кошмарный слалом, руль лихорадочно метался в руках. Удары по корпусу были уже не ритмичным барабанным боем, а хаотичной, отчаянной дробью – последними судорогами привлечённой и обманутой орды. Каждый удар теперь отзывался в тишине отдельно, жёстко, как пинок гроба.

Сквозь боковое стекло слепило зарево нового дня.

Впереди показался конец затора. Я