Вход только для мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов Страница 57

— Кончай курить! — заорал он диким голосом, ошалело вращая выпученными от испуга глазами. — Срочно к Громову!

Он мог бы ничего и не говорить, тем более не орать, потому что по одному выражению его темно-бордового, как вареная свекла, сытого лица и так было понятно, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Милиционеры мигом побросали в цветник недокуренные папиросы и побежали следом за ним, бухая каблуками кирзовых сапог в дрожавший под их ногами пол.

Наскоро выслушав от старшего лейтенанта Журавлева оперативные вводные данные, восемь сотрудников, присутствующих в данный момент в отделе из числа суточного наряда, немедленно побежали выполнять приказ, подстегнутые басистым окриком своего начальника майора Громова, любившего во всем порядок и четкое исполнение поставленных перед подчиненными задач.

— Ты, Журавлев, можешь на моих парней положиться! Железно тебе говорю! — с неприкрытым бахвальством самодовольно заявил Громов.

Он сидел за столом, вольно откинувшись на спинку стула, и живот, туго обтянутый новенькой гимнастеркой, выпирал у него, как у беременной женщины. Но тем не менее на его широкой, просторной груди тускло отсвечивал рубинами орден Красной Звезды, имелись три нашивки за ранения — две за тяжелые и одно за легкое, — а также шесть орденских планок, что наглядно говорило о его фронтовых заслугах.

— Они сейчас донесут исходные данные до других нарядов, и если этот изменник Родины появится на вверенной мне территории, можешь ставить ему свечку за упокой… — И он гулко захохотал, запрокидывая лысую, блестевшую в оконном свете крупную голову, довольный своей шуткой.

Тем временем на улицы областного центра вышли дополнительные наряды милиции, военные патрули, а дороги за городом, по которым двигались машины, перекрыли автоматчики.

Журавлеву в напарники достался рядовой Серко, который недавно неуважительно о нем отзывался у крыльца, сказав, что «они там все дюже деловые». Первым делом Илья решил проверить людей, сидевших на лавочках в небольшом парке, расположенном перед железнодорожным вокзалом. Они уже направились в ту сторону, но Серко неожиданно сказал, мотнув головой через плечо, когда услышал паровозный гудок:

— Товарищ старший лейтенант, поезд отходит.

— Это который?

— Балашовский, проходящий. Он через Лиски идет…

— Через Лиски, говоришь?

— Ну да, через Лиски.

Журавлев резко остановился, как будто наткнулся на невидимую преграду. В голове стремительным вихрем пронеслась безрадостная мысль: от Лисок до Ельца километров двести пятьдесят, почему бы преступнику не воспользоваться проходящим поездом. Главное ведь — из города убраться, а там эти километры можно преодолеть хоть на поезде, хоть на машине. Да и вообще через узловую станцию этих поездов очень много ходит… Раздумывал он не больше секунды.

— Бежим! — Журавлев круто развернулся на пискнувших на асфальте каблуках и большими скачками помчался к вокзалу, с перрона которого уже отправлялся поезд, набирая скорость. — Поднажми, Серко! — крикнул он, не оборачиваясь, и снял фуражку, чтобы не потерять. Встречный ветер тотчас взлохматил чуб, поставив его торчмя.

Проводница последнего вагона застыла в проеме, не закрывая дверь, с волнением наблюдала за двумя бегущими милиционерами. Журавлев на последнем издыхании уцепился за перила и ловко запрыгнул на подножку, подал руку беспорядочно махавшему руками Серко.

— Так можно и от поезда отстать, — сердито посетовала приземистая, как кубышка, проводница в довольно почтенном возрасте. — А мне потом из-за вас нарекания от начальства выслушивать… А еще милиционеры.

— Все хорошо, мать, не переживай, — одарил ее натянутой улыбкой Журавлев, оправил гимнастерку и, выравнивая дыхание, шаткой походкой от раскачивающегося в движении поезда, направился в вагон. Часто и порывисто дыша, с лицом, лоснившимся от выступившего пота, с бордовыми пятнами румянца на юных скулах, за ним неотвязной тенью двинулся Серко.

На нижних полках, теснясь, сидели пассажиры, лежали на верхних, выставив в проход жилистые ноги с черными голыми пятками, с вонючими носками; всюду стоял густой запах мешанины из давно находившихся в пути человеческих тел и разбросанной на откидном столике остатков еды, остро пахло неисправным туалетом.

Журавлев и Серко медленно, боком продвигались в тесном проходе, внимательно вглядываясь в мужские лица: сытые, худые, небритые, бородатые, усатые, в страшных изъянах оспин, словно из них выковырнули изюм, в красных, недавно зарубцевавшихся ранах… Но ни одна увиденная физиономия не имела явных признаков разыскиваемого ими лица с особой приметой в виде чернильной кляксы.

И только в четвертом вагоне с конца, в находившемся посредине него плацкартном купе, где ехали две пожилые, схожие лицами женщины в одинаковых платочках, явно родные сестры, и молодая женщина с полуторагодовалым ребенком, Журавлев обратил внимание на седого мужчину с аккуратно подстриженными, такими же седыми усиками.

Его внешность как раз подходила под описание: темный костюм, светлая в голубую полоску рубаха, за спиной на металлическом крюке на перегородке висела фетровая шляпа. Судя по тому, что мужчина в вагонной духоте продолжал все еще находиться в распахнутом пиджаке, он только что сел в поезд. А золотое кольцо на его мизинце, тускло отсвечивающееся в тени, окончательно утвердили оперативника во мнении, что это и есть разыскиваемый ими преступник.

Качнувшись, Илья попытался рассмотреть с внешней стороны левого глаза родинку, но мужчина быстро взял ребенка на руки и, играя, уткнулся ему лицом в пупок, фальцетом заулюлюкал, как обычно взрослые ведут себя с малышами. Задерживать его в сложившейся ситуации, значит, подвергать опасности пассажиров, особенно несмышленого ребенка, который восторженно закатывался от хохота, довольный, что с ним играет веселый чужой дядька. Терять преступнику было нечего, а шило он, несомненно, держал при себе.

Журавлев с деланым видом рассеянно улыбнулся и прошел мимо. Шагавший следом рядовой Серко послушно проследовал за ним, скользнув равнодушным взглядом по склоненной фигуре пассажира с ребенком, должно быть его отцом.

Этих двух милиционеров мужчина заметил, когда они еще на улице бежали по перрону, догоняя уходивший поезд. У него уже тогда внутри похолодело, завозился крошечный червячок сомнения: а не по его ли душу? А когда они проходили мимо и он на себе физически ощутил цепкий взгляд старшего лейтенанта, который царапнул его, пожалуй, посильнее, чем невероятно колючий шиповник, сомнения отпали окончательно. За свои документы он не волновался, они были настоящими: успел в свое время запастись, когда в очередном рейде по непокорным деревням в составе немецкого карательного отряда однажды расстрелял учителя словесности, очень схожего с ним обличьем. Тут придраться было не к чему: если раньше отзывался на Степана Филатова, теперь стал отзываться на Емельяна Тюрина. Всего и делов-то! Жизнь — она штука такая, хочешь жить, извертывайся как можешь… Он и в Ленинград подался только из-за