Вход только для мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов Страница 55

платьице грязное, сама дрожит, зуб на зуб не попадает. Замерзла, значит… Это ж надо! «Как же тебя зовут, доченька? — спрашиваю ее. — Как же ты, милая, сюда попала?» А она и говорить не может, сил не осталось, только трясется и смотрит на меня испуганными глазенками. Взял я ее с собой, домой привез… Жена к тому времени уже вернулась, отмыла ее в корыте, мазями разными тельце смазала, уложила спать… Отошла она немного, а потом и рассказала, что на нее с матерью напал какой-то бандит, мать и приказала ей без оглядки бежать… Она и бежала, вот куда даже занесло… Теперь-то ничего, поправилась она, я ее и привез, чтобы, значит… матери передать. А товарищ майор мне и сказал, что случилось… Объяснил все, что произошло…

Лесник замолчал и смущенно затеребил подрагивающими пальцами кепку. Он облизал кончиком языка сухие губы, протяжно вздохнул и неожиданно сказал, с мучительной надеждой заглядывая в глаза Орлову:

— Товарищ майор, раз такое дело, разрешите нам с женой приютить у себя девочку? Она к нам уже как бы и привыкла, да и мы к ней, навроде всю жизнь с нами жила… У нас самих-то нет детишек… Бог не дал… А уж мы бы для нее все… А?..

Орлов, не ожидавший подобного вопроса, растерялся. Откинувшись на спинку стула, уперся ладонями в колени, задумчиво потирая их, молвил:

— Это не мы решаем… Наше дело найти преступника… Мы, конечно, со своей стороны можем походатайствовать… Но, опять говорю, не мы решаем. А пока мы отправим девочку на нашем автобусе в дом ребенка.

— Тогда разрешите, я ее сам провожу?..

Не дожидаясь его согласия, лесник взял девочку на руки, и она тотчас обняла его за шею своими бледными ручонками, прижалась щекой к груди. Поглаживая смуглой шершавой ладонью девочку по головке с гладко зачесанными волосами, любовно собранными его женой в косичку, он направился к выходу. Лесник оказался неожиданно высокого роста, но довольно худым, галифе сползли, и мотня моталась едва ли не на уровне колен.

Орлов хлопнул себя по бедрам, поднялся, протянул руку майору.

— Спасибо тебе, Загоруйко.

— Да чего там, — со вздохом ответит тот, поочередно отвечая на рукопожатие Орлова и Журавлева, сокрушенно качая головой. — Одно дело делаем.

* * *

В номере захудалой гостиницы «Урожайная» за столом сидел человек в светлой в голубую полоску рубашке с засученными рукавами. Перед ним стояла початая бутылка водки «Московская особая», как было написано на зеленой этикетке, граненый стакан, наполненный на треть, выщербленная тарелка общепита с неровно нарезанными колечками колбасы и кусками ноздреватого ржаного хлеба. А также лежали у пепельницы распечатанная пачка папирос «Беломорканал», спички.

После окончания самой разрушительной в истории человечества войны необходимо было налаживать между предприятиями страны экономические связи, и гостиницы такого типа открывались повсеместно. Каких-то отличительных удобств от привычных большинству людей домов колхозников в них не было: кровать, чтобы поспать, стол, графин для воды да пара стареньких стульев. Разве еще прибавился ресторан, где можно было в комфортной обстановке приятно провести вечернее время, не покидая гостиницы.

Этот человек тоже приехал в город в командировку. Служил он снабженцем в Ленинграде на заводе «Электросила», где выпускали генераторы и моторы. А сюда приехал, чтобы заключить обоюдовыгодный договор с местным заводом «Электроприбор» на поставку некоторых комплектующих для их продукции. У своего начальства он находился на хорошем счету, не раз был премирован довольно приличными суммами, имел две почетные грамоты с ликом Сталина на фоне красного советского стяга. Вот и в этот раз он сам проявил инициативу, предложив отправиться в командировку в Тамбов, сославшись на то, что якобы слышал от кого-то из своих знакомых, что там можно раздобыть необходимые для их производства электромеханические приборы. Только вот на самом заводе за все время пребывания в областном центре он так ни разу и не появился. У него был свой интерес в этом городе, из-за которого он, собственно, сюда и прибыл.

Охмурив недорогими подарками и щедрыми угощениями в ресторане молоденькую и еще глупенькую секретаршу Анечку из отдела кадров, он попросил девушку отметить ему командировочное удостоверение настоящим прибытием. А вот сразу же ставить ему убытие Анечка все же поостереглась, рассудив так, что если вдруг обнаружится его отсутствие, то он незамедлительно объявится на заводе, чтобы у нее не было из-за него неприятностей. Он согласился, поцеловал ей ручку, пахнущую мылом, которое сам и преподнес ей, соврав, что привез его из Финляндии, где недавно побывал по поводу вывоза с местного предприятия нужных станков. Завтра он собирался уезжать и ожидал, что Анечка с минуты на минуту принесет ему отмеченное после окончания его работы командировочное удостоверение.

По дороге ему надо было еще кое-куда заехать, решить пока еще не решенный один вопрос, и он колебался, выбирая между попутной машиной и поездом.

Продолжая рассматривать фотографию, мужчина, не глядя, взял стакан и, не отрывая глаз от карточки, одним глотком выпил водку. Нашарил рукой колбасу, сунул в рот, принялся жевать, медленно ворочая скулами, как будто ел с отвращением.

С карточки размером со спичечный коробок на него смотрело мужественное открытое лицо молодого человека: темный, густой, жесткий чуб, тяжело свисавший виноградной кистью на лоб, глаза с веселым прищуром, прямой нос, твердо сжатые губы с чуть заметной смешинкой по углам и волевой подбородок. Плотно прижатые уши и крепкая шея вровень с тугими щеками завершали образ самолюбивого и скрытного парня.

Мужчина и сейчас выглядел обаятельно и мужественно, сохранив основные черты своего лица. Единственное, что разнилось с тем парнем на фотографии, так это короткие, но по-прежнему жесткие волосы и аккуратная узкая полоска усиков, окрашенных тяготами жизни в белый неживой цвет, словно покрытых хрупким инеем.

Двинув острым кадыком, человек проглотил колбасу, вздохнул, потянулся за спичками. Одной рукой он вынул из коробка спичку, чиркнул и поднес огонек к уголку фотографии. Он с холодной расчетливостью глядел, как чернота бежит снизу вверх, превращая еще живой картон в пустоту. Обжигая кожу, дождался, когда карточка превратится в пепел, и только тогда разжал пальцы, выронив рассыпающиеся невесомые хлопья в стеклянную массивную пепельницу. Это все, что теперь осталось от его прежней жизни, которую война перепахала начисто.

В дверь кто-то поскребся…

Глава 19

С посыльным из военного комиссариата Орлов столкнулся в коридоре, когда возвращался с оперативного совещания от генерал-майора Климента Петровича Преснякова. И опять генерал намыливал ему шею, отчитывал, как несносного мальчишку, даже грозил пальцем; оставалось еще надрать уши. Конечно, в том,