В пекле немецкого логова - Александр Александрович Тамоников Страница 10

— Нет, формы у них никакой нет, — покачал головой Петр. — Они одеты как все поляки. Поэтому никогда не знаешь, кто к тебе пришел и спрашивает, нет ли в гмине партизан или евреев.

— Ага, — усмехнулся Зубов. — Совсем непонятно, кто и зачем спрашивает. Ты, старик, не темни. Все тут понятно. Если ты ищешь тех, кто прячется от гестапо, чтобы вместе с ними бороться против фашистов, то, ясное дело, не спрашиваешь у всех подряд, где их искать. По-твоему выходит, что такие вопросы задают не для того, чтобы поймать? Так для чего тогда?

— Я не знаю, — отвечал Петр. — По мне, так пускай кого хотят, того и спрашивают. Я все равно ничего не знаю. Оставили бы меня и моего сына в покое, а мне больше ничего и не надо. У меня, кроме сына, никого не осталось на этом свете. Он — единственная моя опора.

Разговор, конечно же, велся на польском языке, что давало возможность Зубову и Шубину еще лучше научиться этому языку и тому особому произношению, которое было присуще в этой части Польши.

Малецкий также рассказал, что в сам Кельце он ездил нечасто, жил тем, что давало подсобное хозяйство, и излишков имел для продажи не так уж и много. На вопрос, откуда у него тогда взялось целых два куля дефицитной соли, он ответил, что соль у него осталась еще с довоенных времен. Когда пришли немцы, то он ее надежно припрятал, и только теперь, когда настала нужда, решился достать и попробовать продать.

— В Кельце уже три месяца всех торговых людей разгоняют полицаи. Не дают торговать открыто на рынке. А если кто и решается выйти, то у него все отнимают и оставляют ни с чем, — жаловался старик. — В городе еда кончается, и у кого есть родственники в деревне или в маленьких городах, таких, как наш Бодзентын, все из Кельце уехали. У нас немец все выгребает подчистую. Скоро и у нас будет голод, — тяжело вздохнул он.

Вопросов к поляку было много, а времени на подготовку — мало. Но и Шубин с его опытом, и Зубов с его артистической и неунывающей натурой все схватывали буквально на лету. Одежду для себя и Зубова, а также парик для себя Глеб раздобыл все у того же старика-старьевщика, у которого когда-то уже обменивал дорогой костюм на простецкую одежонку городского рабочего. С париком, правда, вышла неувязка — по цвету и длине волос он никак не походил на шевелюру Петра Малецкого. Но в местной цирюльне парик, а заодно немного подросшую бороду Шубина подправили. И когда Глеб в полном облачении (одежде, похожей на одежду Петра) нацепил его на себя, то даже глухонемой Влодзимеж и тот одобрительно и радостно загукал, давая жестами понять, что Шубин стал очень похож на его отца.

Сам Петр мало радовался, потому как понимал, в отличие от сына, что такой маскарад мало поможет, если вдруг Шубина в Кельце увидит кто-то, кто хорошо знает самого Малецкого. Это понимал и сам Глеб, но все-таки надеялся, что такая встреча не состоится и все обойдется. И хотя Глебу не в первый раз приходилось вот так перевоплощаться в кого-то другого и временно переставать быть капитаном разведки Шубиным, он всякий раз чувствовал себя в чужом обличье не очень уютно и даже неловко. Хотя, конечно, и старался вести себя естественно и спокойно в той роли, которая ему доставалась на тот или иной момент.

В отличие от Шубина Зубов наслаждался своим новым амплуа — как он говорил о себе в роли глухонемого семнадцатилетнего парня. Для него это была игра. Еще одна игра в ряду многих других азартных и не азартных игр, в которые он так любил играть с самого детства. Наверняка и в разведку Анатолий пошел ради риска, который присутствовал в этих частях войск. Рисковали на войне, конечно же, все, но в разведке самый большой риск заключался в том, что, уходя на очередное задание, ты никогда не знал, вернешься ли обратно. Тебе не было известно, что ждет тебя там, в самом логове врага. Вариантов здесь было гораздо больше, чем два. Больше, чем убьют или не убьют, — как это было на поле боя. В разведке тебя самого могли взять в плен, и тогда уже никакая гадалка не смогла бы предсказать, что с тобой будет дальше.

— Это как игра в орлянку, в которую я недавно научил играть Юдиту, — после пробного переодевания в поляков разговорился Зубов. — Загадываешь на орла или решку и на какое-то желание и, подбрасывая монетку, никогда не знаешь, какой стороной она упадет. Той, которую загадал, или обратной. Никогда не знаешь, чей будет выигрыш, — твой или соперника.

— А ты не гадай, а положись на свой ум, — посоветовал ему Глеб, которому не очень нравился такой подход его друга к их опасной миссии разведчика. — Ты ведь, когда в шахматы играешь, не надеешься на удачу или на случайность. Ты включаешь мышление и наперед начинаешь рассчитывать свои ходы и просчитывать вероятные ходы противника. Правильно?

— Все правильно ты, Глеб, говоришь. Когда я играю в шахматы, то я включаю и разум, и интуицию, и стратегию с тактикой соединяю в единое целое. Но ведь это игра в шахматы. А для меня разведка — это, скорее, не шахматы, а именно орлянка, когда хотя и хочешь выиграть, но не знаешь наверняка, выиграешь или нет. Вот можешь ты мне точно сказать сейчас, получится у нас выполнить задание или не получится? Вернемся мы с тобой, как сказал, не помню кто из полководцев, на щите или под щитом?

— Ты хотел сказать — со щитом? — улыбнувшись, поправил его Шубин. — Нет, конечно, точно я знать этого не могу. Но я сделаю все, чтобы выполнить это задание. Или, если говорить твоим языком игрока, — выиграть эту партию в шахматы. Я, в отличие от тебя, стараюсь не надеяться на счастливый случай или удачное стечение обстоятельств и не жду, какой стороной упадет монетка, а всегда применяю весь свой опыт, ум и хитрость, чтобы обыграть соперника и выйти из противостояния с ним победителем.

— Ну, какой ты игрок в шахматы, я знаю, — ехидно улыбнулся Зубов. — Поэтому сравнивать проведение разведки в тылу врага с шахматной партией — это с твоей стороны не очень удачная аллергия…

— Аллегория, — снова исправил словесную ошибку друга Шубин.

— Не важно, — отмахнулся Зубов. — Просто я считаю, что шахматы не очень подходят в некоторых ситуациях,