Хозяйка жемчужной реки - Ольга Иконникова Страница 2

— В самом деле, Катя, — добавил Андрей, — ты же можешь выйти замуж и жить в квартире мужа. В универе наверняка есть приличные парни.

Слёзы текли у меня по щекам, и я уже не видела ни текста документа, ни даже лиц сидевших напротив меня людей. Теперь это были для меня уже чужие люди. Потому что родные никогда бы так не поступили.

— И ты ведь не остаешься совсем без наследства, — снова влез Андрей. — У твоей мамы был еще дом, который достался ей от нашей общей, между прочим, бабушки. Мам, где он там находится? В Карелии?

— В Архангельской области, — поправила сына София Константиновна. — Недалеко от Онеги. Там очень красивые места.

Архангельская область? Онега? И это вместо московской квартиры? Да они издевались? Даже мама уже много лет не ездила туда. Потому что говорила, что от дома там остались только стены. И никогда не возила туда меня.

— Убирайтесь! — закричала я.

А они словно только этого и ждали. Тут же поднялись.

Слёз у меня уже не было. И теперь я могла разглядеть, как у тетушки обиженно поджались губы.

— Зря ты так, Катюша! Мы же теперь твои самые близкие люди.

Они ушли. А я осталась одна. Совсем одна. Одна на всём белом свете.

И когда я легла в кровать, то думала о том, что я буду судиться с маминой сестрой. Продам землю и то, что осталось от дома в этой далекой и незнакомой мне Онеге, и потрачу их на адвокатов. И если понадобится, то продам и свои жемчужные бусы.

Сердце кольнуло так резко, что я содрогнулась. И потянулась к тумбочке, на которой всегда лежали таблетки. И поняла, что таблеток там не было. А встать я уже не смогла.

И это означало одно — что тете Соне с Андреем не придется ждать целый месяц, чтобы выставить квартиру на продажу. И что утром я уже не проснусь.

Но я проснулась. Но не в своей кровати, а в чужой. И не только в кровати, но и в теле. В теле Екатерины Николаевны Данилевской, своей полной тезки. Вот только жила она не в двадцать первом веке, а в девятнадцатом.

Глава 1. Пробуждение

Проснулась я, когда было уже светло. И сначала я привычно потянулась в кровати и только потом вспомнила, что случилась вчера. И про тетку с Андреем вспомнила. И про то, что эта квартира уже не моя. И про таблетки, которых не оказалось на тумбочке.

Сердце снова бешено застучало. Я снова потянулась к тумбочке. И вскрикнула. Потому что никакой тумбочки рядом с кроватью не было. Да и сама кровать была незнакомой.

И комната была не моей. Не той, в которой я засыпала.

Эта комната была куда просторней и светлей. И дышалось в ней почему-то легче. Впрочем, причина этого стала понятна довольно быстро — тут было открыто окно.

И это тоже было странно. Потому что спать с открытым окном в центре Москвы было решительно невозможно.

А в этой комнате и воздух был совсем другой — чистый, свежий. Каким бывает за городом после грозы.

Я даже подумала, что это просто сон. И что я скоро проснусь и всё будет по-прежнему. Но на всякий случай встала с кровати и подошла к окну. Потому что хотелось понять, что же такое мне снится.

Из окна была видна улица. Но не привычная мне улица с высокими серыми многоэтажками и вереницами стоявших в пробке машин. Нет, дома тут были двухэтажными, с разноцветными фасадами с милыми балкончиками и двускатными крышами. Как в каком-нибудь маленьком провинциальном городке.

Я даже улыбнулась — до того аутентичной показалась мне эта картинка. А ведь я уже забыла, когда улыбалась последний раз.

Но когда по улице проехал конный экипаж, улыбаться я перестала. Для сна всё это было слишком реалистичным. И цоканье копыт о булыжную мостовую, и крик кучера, и звук захлопнувшейся дверцы.

— Проснулись, барышня? — услышала я вдруг за своей спиной.

И я закричала.

Обычно во сне кричат от ужаса. Когда видят что-то страшное. Но здесь ничего страшного, вроде бы, не было. И вопрос мне задала девушка приятной наружности, что стояла сейчас на пороге.

На голове у нее был белый чепчик, а поверх темного платья был надет белый передник. Она была одета так, как одевались горничные в каком-нибудь фильме о прошлых веках. И в руках у нее был поднос со стоящим на нём стаканом молока.

— Ох, напугала я вас? — расстроилась она. — А я постучаться хотела, да подумала, вдруг вы спите еще. А я вам молочка принесла. Доктор непременно велел вас молоком поить да пожирнее. А то вон вы худенькой какой стали.

Она смотрела на меня с сочувствием. Разговаривала она со мной как со старой знакомой, ничуть не удивляясь тому, что я была в этой комнате.

Она поставила поднос на маленький столик у окна.

— Желаете сразу причесаться и переодеться или мне попозже зайти?

Я растерянно смотрела на нее и не знала, что сказать. Она расшифровала это по-своему.

— Да нешто же так можно убиваться, Екатерина Николаевна? Маменьку вашу всё одно не вернуть. Уж что случилось, то случилось.

Екатерина Николаевна? Теперь я уже вообще ничего не понимала. Она назвала меня моим настоящим именем. И говорила о смерти мамы.

Я словно попала в Зазеркалье, где происходили ровно такие же события, но с моим двойником, с которым сейчас мы поменялись местами. Теперь я уже хотела проснуться как можно скорей. Потому что всё то, что окружало меня сейчас, стало оказывать на меня какое-то странное умиротворяющее воздействие.

Мне почему-то было здесь лучше, спокойнее. Возможно, подсознательно мне хотелось оказаться как можно дальше от Москвы, от тети Сони с ее гнусными интригами и от того, что напоминало мне о моей потере.

Я хотела спросить, где я нахожусь, но подумала, что этот вопрос покажется горничной странным. Пока я во всём не разобралась, мне следует больше молчать и позволять говорить другим, вылавливая из их слов крупицы полезной информации.

— А платье какое хотите надеть? Снова темное? А может, уже посветлее? Есть у вас такое кремовое, с цветочками. Хотите его принесу?

Я кивнула. Я заметила зеркало в углу комнаты и теперь уже хотела, чтобы горничная