Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова Страница 42

– А я Паша.

Я придумываю только прервать зрительный контакт.

– Пиши, Паша.

И он пишет, и пишут все остальные, приемлемо перешёптываясь первую половину урока. Девочкам кажется, что они незаметно передают записки, группке задротов в третьем ряду – что я не вижу телефон под партой, а сальному мальчику на первой парте кажется, что усики – это красиво.

Минут за десять до конца урока становится ясно, что объём заданий Ларисой Алексеевной рассчитан катастрофически неверно – и своими делами занимаются уже даже те, кто не включён ни в какие социальные взаимодействия. Можно было бы, наверное, дать им ещё какие-нибудь задания наугад из учебника, но есть вероятность, что они не просто не будут их делать, а вступят в открытое противостояние, которое, как все мы понимаем, я проиграю. Поэтому чем громче становятся разговоры на задних партах, тем больше я демонстрирую сосредоточенность на своей одолженной тетрадке с совершенно не воспринимающимися сейчас конспектами пропущенных лекций. Пока прямо в доску, сшибая разноцветное драже отдыхающих магнитиков, не прилетает бутылка воды.

По позам и полуоборотам я сразу понимаю, что точка вылета как раз там, в эпицентре пубертатного братства, где меня уже ждут с заинтересованными лицами. Хищники, предвкушающие появление неопытного дрессировщика на своей территории.

Я встаю, расправляю плечи, глубоко вдыхаю, но шумный выдох успеваю поймать и остановить – смотрелось бы печально, – медленно и неслышно отпускаю обратно набранный воздух.

Слышу, как перекатываются по классу смешки, собираясь вокруг Паши.

Ну хорошо. Я делаю взгляд кошечкой, как Леся учила, – нижние веки поджать и не моргать: так лицо получается злее. Руки складываю на груди, передумываю, убираю за спину. Медленно, надеясь, что это хоть сколько-нибудь нагнетает атмосферу, шагаю к ним в клетку.

Если б девки ещё не шушукались, было бы эффектней.

Я не хочу нарываться и торможу у предпоследней парты. За ней двое мальчиков, одинаковых и обыкновенных, смотрят на меня и снова давятся смехом. Я выбираю того, что ближе и выше.

– Хорошее настроение?

Он смотрит в парту и качает головой, но я вижу, что улыбается.

– Я с тобой разговариваю, посмотри на меня.

Он поднимает голову – голубые глаза, светлые, почти тающие брови. Щёки красные, и губа дрожит, вот-вот опять заржёт. Это начинает бесить. Перебираю свой учительский инструментарий и нахожу подходящее:

– Расскажи нам всем, вместе посмеёмся.

Он молчит, я молчу, Паша бьёт ногой по его стулу и шепчет тихо, но явно так, чтоб я слышала: «Расскажи, тебя девушка просит». Вот сволочь.

Голубоглазый на секунду встречается со мной глазами, но взгляд сразу соскальзывает ниже. Он тихо говорит:

– У вас пуговичка расстегнулась.

– Что? – спрашиваю быстрее, чем до меня доходит, но уже поздно.

– На… груди…

Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь – я беру себя в руки, обходясь ещё без трёх счётов. Чёртова пуговичка, чёртова рубашка! Аккуратно застёгиваю. Теперь уже поворачивать назад нельзя.

– Так хорошо?

Он кивает, не смотрит.

– Встань.

Не шевелится.

– Ты меня слышишь?

Кивает, пялясь в учебник. Я, вообще-то, не придумала, что дальше, когда он встанет, но надо уже продолжать, нельзя так бросать.

– Я сказала, встань.

– Не могу. – Тихо говорит, ну просто сама скромность.

– Почему?

Снова молчит.

– Почему ты не можешь встать?

– Вы не хотите этого знать.

– Ещё как хочу.

Тишина.

– Встань немедленно!

Он вдруг поднимает голову, весь пунцовый, смотрит прямо на меня и как-то неловко, неудобно, медленно разгибаясь, встаёт.

Класс наполняется всевозможными животными звуками.

До того как я определю эпицентр всеобщего внимания и пойму, что он весьма отчётливо выпирает у него под брюками, проходит целая вечность.

Я видела, что он тоже на секунду замешкался, заметив меня, тоже хотел повернуть обратно, но тоже посчитал, что уже слишком поздно, что столкновения на пустой лестнице не избежать. Теперь цель маневрирования – минимизировать потери.

– Катерина, здравствуйте! – Голос самого настоящего директора, в профессиональные компетенции которого входит универсальная приветливость. Опутавший меня страх вдруг развязывается, и я чувствую… радость! Отчётливо пробивающуюся из-под бетонной плиты ужаса и стыда радость: что-нибудь, уже не важно что, сейчас прояснится. Можно будет выдохнуть – злиться, расстраиваться, обижаться, но не тревожиться. Тревожиться я очень устала.

– Добрый день! – Хочу назвать его по имени-отчеству, но почему-то давлюсь этим именем-отчеством, представляя самое то, что совсем не нужно ни представлять сейчас, ни вообще когда-либо вспоминать. В животе рябит, и холодеют пальцы, его руки обвивают меня, притягивают к себе, вдавливая в мягкий живот, по шее расползаются сочные поцелуи, он стягивает ненадёжное платье, берёт на руки, несёт на мат…

– Катерина-а-а, вы тут? – Муравей смеётся, и звук его смеха отзывается эхом на пустой лестнице. – Как вам со старшими, говорю? Справились, ничего?

Когда они успели донести? Когда меня задавит этим снежным комом моих промахов?

Я снова сверху, на три ступеньки выше, противная красная родинка на лысине, ему бы проверить её.

Ничего не находится сказать, и я киваю, я жалобно улыбаюсь.

– Видимо, на старшие классы вы не встанете? – Он смеётся, легко и непринуждённо. Зато у старших классов… Случайное совпадение слов или намеренные уколы, выстилающие дорожку к основному наказанию? Но директор улыбается так открыто, так нивчёмнебывально:

– Ну ладно, ладно, с боевым крещением. Уверен, вы им понравились.

Ох, больше, чем хотелось бы.

Он хлопает меня по плечу, окончательно обездвиживая своим прикосновением – чай-чай-выручай, – и шагает дальше. А вдруг он на самом деле ничего не помнит? Но кажется, даже если помнит, даже если не стёрлось в сладком, липком, несвоевременном сне всё, что ему предшествовало, выносить за пределы раздевалки он это не будет: как открыл её для меня, так и запер меня в ней на ключ. Что ж, лучший вариант из возможных.

Лариса Алексеевна у него была, вот он откуда знает про мою замену. Эти не успели бы ещё настучать.

Уже поднявшись на следующий пролёт, уже начинаясь выше, чем я заканчиваюсь, он вдруг садится на корточки и весело шепчет мне сквозь липкие лестничные прутья:

– А вы же с Яном нашим, из театрального кружка, встречались раньше, да?

Я снова качаю головой, вытаращив глаза: мы много как могли бы назвать происходящее, но не этим словом. Я много чего ожидала сегодня услышать от директора, но точно не вот это.

Муравей поджимает губы – трещинка на нижней справа, всё там же, где и две недели назад, – с откровенной досадой, оставляя меня ждать, пока кто-нибудь расколдует.

Театральной студии. Надо было поправить.

_____________________________________________

– Катя, иди к нам, чего ты там одна сидишь? – кричит Оксана Алексеевна