Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 185

устойчивость. Логинов согласился, и они прошли на территорию, уйдя от парковки, куда то и дело подъезжали такси и частные автомобили. У Маши в руке был букет гвоздик. У Логинова в кармане – фляжка с коньяком и фляга с водкой. Мертвая и живая воды. Как в русской сказке. Именно Логинов, этот саксаул, в жуткую смерть Кеглера до конца не смог поверить. Зачем кому-то понадобилось лишать жизни этого в общем-то ничтожного журналиста? Они подошли к скамейке, он достал флягу и протянул Игорю. Но тот глядел не на него. Возле маленькой синагоги семеро черных калек творили молитву, а над их головами, не различимая в высоте, щебетала птица. Балашову померещился аромат вишни, разносящийся по воздуху. Он вдохнул его в себя. «Всем показалось, что пахнет вишней?» – спросил он. «Володя, не надо пить. Рано пить», – попросила Маша. Ей было очень жаль Пашу. У нее нет ни сестер, ни братьев, и она, вернувшись на родину, в нем выдумала себе брата. Почему? Потому что когда-то он, пережеванный заточением, приник к ней как к сестре? Теперь-то какая разница, почему… Катя, да, ее Катя как-то почувствовала это и сама привязалась к нему. «Дядя Паш»… Вот Логинов – он просто Дядя. Почему так? Катя теперь стоит рядом, молчит и переживает вместе с матерью. Она даже поцеловала отца и обняла его. Смерть порой делает для жизни то, на что жизнь не способна без нее. Смерть возрождает любовь? Вечный человек будет лишен любви? Логинов убрал флягу.

Подъехал наконец черный автобус. Логинов узнал женщину, которая вышла вместе с Турищевой. На ней – черная вуаль. Он видел ее в «Эрвине», вместе с Кеглером. Она кивнула ему. Других он не знал. Впрочем, нет, вот зампред Союза Солодов. Важный, как индюк. Приехал не хоронить, а речь держать… Логинов знал, что злится на весь мир. Утром он прочитал в телеграм-канале уважаемого им военкора, что русская армия близка к сокрушительному поражению и в Кремле готовятся признать капитуляцию. Он не поверил этому полностью, но он сам – не кретин, он ловит в воздухе не ароматы цветущей сакуры, а вонь трупов и неверия в успех кампании. А еще – запах аргона, безразличного аргона, который не имеет запаха. Он сам не поддается панике и неверию, у него есть цель, у него есть миссия, они с Громадой внесут свою лепту в дело победы, но в военное-то время кто же позволил блогерам-военкорам распространять такие упаднические настроения? Что это за власть? Есть она? Из дома он вышел в ужасном настроении и, честно признаться, в растерянности из-за гибели Кеглера. Но имелось для растерянности еще одно обстоятельство. Мирвайс с ним не поехал на кладбище. Вернее, поставил вопрос так: если ты, отец, велишь, то да, конечно. А так – ни к чему. Занятия в институте, к тому же с покойным он едва был знаком. И он прав, его Мирвайс. Но именно это бесит Логинова. Вот кладбище, а хоронить прибыли индюки и индюшки… Тут еще одна нелепость. К нему подскочила какая-то девица с пластилиновыми губками. «Ой, помните меня? Я блогер, мы с вами познакомились в „Эрвине“. Какой ужас! Я же тогда сфоткалась с ним», – попыталась напомнить о себе девица, дыша Логинову в щеку. «Не помню», – рявкнул он так, что все обернулись. Губастая ничуть не обиделась. Она приподняла телефон и сфоткалась на фоне Логинова… Он отвернулся. Ну что, не бить же ее по рукам…

Когда гроб опустили в свежевырытую могилу и каждый из провожающих покойного бросил в яму горсть земли, работники учреждения споро забросали ее в две лопаты. Тогда на плиту, под которой покоились предки Кеглера, были положены камушки и цветы. Маша бросила гвоздики по одной на горку свежей земли. После этого речи произнесли Солодов и Турищева. Хорошие слова были сказаны, кто-то из журналистов записывал на диктофон, губастая блогерша, снимавшая на телефон, всплакнула. «Ты что-то скажешь?» – спросила Логинова Маша. Тот покачал головой. «Скажи, ты знал его лучше других, знал в деле». – «Скажи ты. Ты узнала его суть, по-женски. Ты найдешь лучшие слова, чем я. Я злой».

И Маша вышла. Турищева скривилась и отвернулась. Логинов снова извлек свою флягу и протянул Балашову. Солодов увидел, взгляд его вспыхнул жаждой. Балашов выпил, за ним – Володя сам. «Пригубишь, боец?» – обратился он к Кате. Та с изумлением посмотрела на него, на мать, но та ее не видела. Тогда она перевела глаза на отца. «Но только пригубить», – согласился он. Кто есть эта девочка? Когда-то он прочитал у писателя Кундеры о типе современных ему женщин, когда одно существо в них переживает различные чувства, а другое – наблюдает. И Маша, и та же Турищева, и сам он, и Логинов, хоть они и не женщины, относятся к такому типу людей. Миронов был другим, Раф другой, другой был Кошкин, а они – такие. Интеллигенты. Но Катя? Она не такая. Не такая, как они, и не такая, как Миронов. Она не наблюдает. Но она и не переживает так, как они. А как? У Балашова не было ответа, но возник вопрос по отношению к человеку, которого он, оказывается, уже давно не знает.

Маша заговорила. Кеглер был такой, какой была Москва. Чем-то интересовался, что-то пытался показать окружающим, занимался карьерой, любил мать, любил женщин, сильно пострадал за свое честолюбие и за свою вселенскую наивность, но остался человеком и… Она не успел договорить. Среди провожающих произошла возня, крики. Отвлекло и Машу, и ее слушателей следующее. Человек в одежде работника подъехал к соседнему участку и занимался там травкой. Логинов обратил на него внимание из-за необычного памятника, возвышавшегося над землей. Тонкая белая стелла с профилем женщины, красивой и инопланетной. Высокий чистый лоб, прямой идеальный нос, низко посаженный единственный огромный глаз. Владимира озадачило то, каким образом скульптор сумел добиться, чтобы лицо отовсюду выглядело в профиль… Ему еще пришло на ум, что у умершей должен был быть действительно любящий муж, тонкий человек. И работник в черной грязной робе, в грязных кроссовках, в заляпанных штанах вызвал раздражение и не выходил из его головы. Мешал, одно слово. Когда эта помеха, это пятно двинулось в его сторону, Логинов ни о чем не подумал, а только подобрал живот, невольно напрягся. И обернулся. Работник стоял за Балашовым, подбородком едва не касаясь воротника его куртки. Опытный глаз вычленил едва заметное движение руки. Да, Логинов ни о чем не подумал, его тело само собой совершило