Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 182

мое имя, отделившись от тела, стало служить какому-то делу – свободы, наверное – а когда свободу научились измерять в рублях и тысячах тиражей, оно послужило и телу, пока в нем, то есть во мне, не распознали все-таки чужеродную ткань. Это случилось сравнительно недавно, уже в 2000-е. Я вышел из моды, даже не успев в полной мере воспользоваться пребыванием в ней. И тут он сумел продать миллионным тиражом мой новый роман, заработав на этом… миллион. Я не в претензии. Но к чему я вспомнил о нем? Вот с ним там, в Брно, мы играли в шахматы. Красный уголок, пропитанный табачным духом, черный конь с отгрызенным носом… Когда мой азартный соперник проигрывал – а то случалось нередко, хотя в комбинаторном дерзновении и расчетах он далеко был впереди меня, – он хватал этого коня в маленький кулачок и запускал в стену, на которой был растянут алый флаг. Конь шлепался о ткань и мягко сползал на пол. «Чмошная эта твоя защита Каро-Канн. С ней никогда в люди не выйдешь!» – выносил он приговор и тогда успокаивался, – «не тот силен, кто в игре преуспел, а тот, кто на своего коня сел». Забавным, удивительным и необъяснимым для меня остался тот факт, что мой товарищ, этот сгусток быстрого прикладного ума, себя в главном персонаже моего романа так и не признал! Но я увлекся воспоминаниями, стоя на солнцепеке…

На указательном пальце моего собеседника-баварца в луче солнца блеснул круглый золотой перстень.

– С интересом я наблюдал за вашим писателем. Соперница у него была очень уж необычная, под стать ему.

– Тоже писательница? Или тоже «наша?»

– А вот я не разобрался. Появилась внезапно, где жила, где ела и пила – непонятно. А играла умело. Вровень вашему мастеру. Появится у доски, обойдет ее слева, обойдет справа – фигурка стройная, ножки, как у польки. Подойдет к доске мелким шагом, ощупает какую-нибудь фигуру, всегда одну, ощупает так, как любимое существо…

– Которое умерло, – добавил он и этим удивил меня.

– Ощупает, потом сделает ход и быстро уйдет, ни разу не обернется. И нет ее в городе до следующего хода. Пока писатель не сходит. Он придет, палкой траву потопчет, обдумает – видно, выиграть хочется, но трудно – ход сделает, еще постоит, оглядится, как большой ворон, и уйдет вдоль озера, а только он ушел – она синицей быстро – тут как тут.

– А как же она узнавала? – проявил заинтересованность я.

– Вот уж не знаю. Я и говорю, странная, а ему вровень, как будто пара они. Как будто не в шахматы играют, а шахматы – предлог.

– И кто в результате выиграл? Чем все закончилось? – заинтересовался я.

– В том-то и дело, что они не доиграли. Играла, играла и вдруг исчезла. Стаяла, как случайный снег. А я на нее поставил в споре. А доктор Вернер – на него. Вы знакомы с доктором Вернером? Нет?

Я с Вернером не был знаком…

– Очень жаль. Он такой же посредственный шахматист, как и я. Кстати, меня зовут Йозеф. Дядя Йозеф. Хотите – приходите к нам с Вернером. Мы с ним доигрываем за русских их партию. Женщина исчезла в миттельшпиле. Писатель приходил к доске, приходил, ничего не трогал на ней – подойдет, подумает, трубку выкурит о своем и уйдет – думал, думал, и сам раньше срока съехал. И больше к нам не приезжал. А позиция тогда так и простояла до зимы, а потом ее смели курортники. Но я ее записал, и мы с Вернером до сих пор разбираем, у кого она сильнее. Я за нее, он – за него. Не люблю, когда что-то остается неразрешенным…

– И кто же из вас выигрывает?

– В нашем с Вернером возрасте выигрывают воспоминания!

Наконец мы распрощались по-баварски. Servus[140]. Он ушел, довольный последним своим афоризмом.

* * *

Я пропустил обед, просидев, как опрокинутый, под солнцем на скамеечке, у самой воды. Солнечный удар? Нет, опять память. Странно. Мне захотелось поплакать. Отчего? Память тепла. Я вспомнил рассказ некоего писателя из Великого Новгорода. Он как-то встретился мне в альманахе с тревожным и зычным названием «Новгородский вечевой». Помню даже заголовок – «Защита». Главный герой – впрочем, не хромой писатель, а хромой поэт, на пустынном, как луна, курорте заочно играет в шахматы с незнакомкой и не может ее застать за игрой. Он убеждает себя в том, что с ним партию ведет женщина, одна из двух – та, которая ему не безразлична, как не безразлично неосуществленное на далекой родине прошлое, или та, которой не безразличен он – как не случившееся на близкой чужбине настоящее.

Героя увлекает игра, ему кажется, что партия значит нечто большее в его жизни, он пытается увидеть незнакомку, чтобы продлить судьбу в будущее, но как фотограф, раньше срока пустивший свет во власть тьмы, засвечивает изображение – и оно исчезает. Исчезает. Он так и не узнает, кто же…

Тут даже не история. Эпизод. Случай. Но мне запомнился финал. Видение исчезло – и легко освободило поэта от них обоих обязательностей, от кажущегося выбора.

Больше того, чудесным образом у него пошла на поправку нога. Поздоровевший, полный творческих сил, он съехал в другой город, перестал писать стихи и искать смысл и счастье в жизни. А курортный городок тем временем почему-то взялся доигрывать его партию.

Человек один плачет у озера. Он поражен тем, как сильно, глубоко и холодно этот герой мог любить в пустоте и как просто обрел свободу, пресную, что озерная вода. Высвобожденная энергия неподвижности. А двое альгойских бюргеров доигрывают жизнь за двух далеких людей, возникших на свете из единой споры. Двое альгойцев преклонных лет катают под небом и кирхой энергии мраморных страстей.

Глава 26

Интервью Кеглера на казахском ТВ. Покушение

Москва. Середина мая 2025 года

Паша Кеглер писал большую статью в «Российскую газету», когда ему позвонили с какого-то казахстанского телеканала и попросили уделить время и дать интервью. К интервью Паше не привыкать, но казахам он еще не давал. В смысле, интервью. Поэтому согласился, тем более что пообещали хоть небольшой, но гонорар. Договорились назавтра, в их студии. Журналист говорил по-русски с акцентом, но сносно. Он извинился за то, что студия – не в «Останкино», а в обычном жилом доме, зато на сэкономленные средства есть возможность платить хорошим, умным собеседникам. Кеглера такой подход несколько удивил, всякому порядочному востоковеду (а он себя не без