Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский Страница 3

В покои, ещё хранившие следы недавней жизни, государь вошел спустя два часа. Он был без мундира, в простой одежде и плаще, накинутом на плечи, лицо его было серо от бессонной ночи, проведенной над чертежами, и внезапного известия о трагедии. Он молча подошел к ложу, долго смотрел на мёртвое лицо молодой женщины, в котором всё еще читался отпечаток ума и силы. В его глазах не было ни горя, ни нежности – лишь холодная, сосредоточенная ярость и вопрос. Потом его взгляд упал на браслет. Он наклонился и снял его с запястья. Кожа под ним была бледной, с легким, странным красноватым отливом. Из-под руки девушки выпал сложенный листок. Петр поднял его, развернул. Он ожидал увидеть признание, угрозу, любовную записку. Но перед ним были лишь аккуратные строчки – обычное, почти деловое письмо отцу, без единого намека на тайну.

Однако уголок листа, тот, что ранее был придавлен браслетом, был испещрен странными, абсолютно нечитаемыми значками: не буквами, не цифрами, а мелкими геометрическими символами, точками и черточками, расположенными в строгом порядке, в виде квадрата.

Тишина в опочивальне стала густой и давящей. Пётр медленно поднял глаза и уставился на Меншикова, который уже стоял у порога, бледный как полотно, с лицом, на котором застыл неподдельный, животный страх – страх не только за девушку, но и за себя.

– Александр Данилыч, – прозвучал голос государя, тихий, ровный и оттого в тысячу раз страшнее обычного гнева. – Где тот, кто принес сей браслет? Где человек, с чьих рук ты принял эту… штуковину?

Меншиков попытался что-то сказать, но лишь беспомощно пошевелил губами. Пётр не спускал с него ледяного взгляда.

– Я жду ответа, светлейший. Сей негодяй должен быть найден и доставлен. Немедленно!

Глава 2

Ветер, пришедший с просторов Финского залива, гулял по пустынным улицам Кронштадта, свистя в такелаже стоящих на рейде кораблей и швыряя в лицо редким прохожим колючую крупу мартовского снега с дождем. Воздух был плотным, тяжелым от запахов, слагавших симфонию этого места: соленой морской сырости, сладковатого духа пакли и водорослей, едкой смолы от котлов конопатчиков, и острых нот угольного дыма из труб казенных зданий. Город-крепость, созданный волей Петра на отвоёванном у шведов острове, жил единым дыханием с флотом. Его ритм задавали церковные колокола, скрип лебёдок, глухие удары кузнечных молотов из Адмиралтейства и пронзительные свистки боцманов, выводивших команды на утренний развод.

На Графской пристани, у самой воды, под низким, словно свинцовая плита, небом стоял молодой парень, Михайло Ломоносов. Исполинская фигура в грубом, домотканом армяке, подпоясанном простой верёвкой, казалась инородным валуном среди суетливой, целеустремленной жизни порта. Он только что ступил с борта рыбацкой ладьи, доставившей его с материка, и теперь, прижимая к груди узел с пожитками, наблюдал непривычную картину. Его глаза, голубые и ясные, несмотря на усталость, жадно впитывали всё вокруг: невероятное скопление кораблей, точнее строгий, почти математический порядок. Линейные корабли с высокими, желтыми от свежей смолы бортами и пушечными портами, похожими на строгие ряды слепых глаз; легкие, верткие фрегаты; пахнущие лесом и дегтем галиоты. Матросы в широких холщовых штанах и тесных камзолах, с косичками, убранными под черные шляпы, сновали по вантам, как проворные пауки, травили снасти, мыли палубы песком и бастрогом. От них веяло не крестьянской покорностью, а особой, морской выправкой и удалью.

Михайло вздохнул, и пар густой белой пеленой вырвался из его губ. Путь из холмогорской деревни был долог и труден. Ноги, обутые в поскрипывающие сыромятью сапоги, ныли от усталости; за пазухой лежали завернутые в тряпицу последние медные гроши, а в котомке – самое ценное: «Грамматика» Смотрицкого и «Арифметика» Магницкого.

Путь из Холмогор в Москву, который он задумал как паломничество к знаниям, обернулся неожиданной милостью судьбы уже на третьи сутки. Усталые ноги, стёртые в кровь грубой, негнущейся обувкой, едва волочились по проселочной дороге, когда до его слуха донёсся скрип тележных колёс и хриплые окрики возниц. Он обернулся и увидел долгожданное спасение – растянувшийся на версту рыбный обоз, гружённый бочками с солёной сёмгой и треской. Могучий, неторопливый, как сама северная природа. Приказчик, ехавший на передней телеге, мужик с обветренным, как морёный дуб, лицом, сперва покосился на гигантского оборванца с котомкой, но, услышав твёрдый, без униженного заискивания, голос и внятное объяснение: «В Москву, к наукам пробираюсь», – лишь хмыкнул. После минутного раздумья он махнул рукой в сторону груды пахучих рогож на одной из повозок.

– Садись, коли не брезгуешь. До Вологды довезём. А там – сам по себе.

Так вместо нескольких недель изнурительной ходьбы его странствие обрело ритм покачивания на колдобинах под мерный скрип телеги, под шепот и храп таких же, как он, простых людей, спавших рядом, уткнувшись в шубы. Дни сливались в дорожную пелену лесов, полей, просыпающихся рек и туманных рассветов. Он почти не тратил сил, сберегая их для будущего, копил впечатления и думал о своём, глядя, как уплывает назад знакомая с детства северная земля. Обоз доставил его до первых мостовых Твери, и оттуда уже другими попутками, водными и сухопутными, добрался он до устья Невы. В Кронштадт же заглянул не случайно: слух о том, что здесь, в сердце нового русского флота, можно найти работу на корабле, идущем к Ладоге, а оттуда – верный путь вверх по Волге, привел его сюда. Потому и стоял он теперь на краю пирса, ощущая смутную, копившуюся в дороге тревогу и нетерпение, всматриваясь в колдовское сплетение мачт и снастей.

Мысль о Москве, о Спасских школах, горела в нем неугасимым внутренним огнем, но здесь, на краю империи, среди этого царства воды, дерева и металла, он впервые почувствовал головокружение от масштаба замыслов Петровых. Это был иной мир, дышавший не привычной размеренностью пашен и лесов, а энергией преобразования, дерзкой и страшной.

Чтобы перевести дух и сообразить, куда двигаться дальше, Михайло присел на огромную, обледеневшую чугунную кнехту, у которой, словно покорный конь на коновязи, покачивалась на коротком канате портовая шаланда. Он вытащил из-за пазухи кусок чёрствого хлеба и принялся неспешно его разжёвывать, не отрывая глаз от паруса, который ставили на бригантине напротив. Парусник, ловя редкие порывы ветра, медленно разворачивался к выходу в залив. Его трапезу прервал оклик, резкий, отрывистый, привыкший повелевать.

– Эй, здоровяк! С дороги! Или ты здесь вмерз, как болван?

Ломоносов поднял голову.